Напомнить о жизни

А он мертвецки холодный. Впрочем, а каким он должен быть, если он и в самом деле труп? Чертов труп, у которого из живого — только сердце в запаянной колбе. Дейдара хмурится, но все равно ведет ладонью с крепко сжатыми зубами по ледяному бедру. Гладкому, словно отлитому из тугого воска. Данна прикрывает безжизненные веки и выдыхает. Неужели он и правда что-то почувствовал? Невозможно, он же мертв, он же обрек себя на вечную пустоту ощущений. Без вкуса еды, без запахов утреннего леса, без тяжести ткани плаща на плечах… Без влажного тепла чужого тела. Почему же он так выгибается тогда? Дейдара снова ведет горячей ладонью по бескровной коже. Сасори смотрит на это из-под прикрытых век и негромко стонет, и блондин понимает, что тот и вправду не может ничего чувствовать. Если для того, чтобы выдохнуть стон, ему потребовалось это увидеть. — Поцелуй меня, — неживым голосом с незнакомыми Дею нотками просит Сасори. Нет и не может быть никакого желания целовать труп, но Дейдара все равно сжимает зубы и касается рта Данны. Жесткие губы режут холодом, словно кунай; блондин ждет, что теплая соленая кровь заполнит его рот, и уже готов отстраниться и сплюнуть, но во рту почему-то только слюна с привкусом смерти. — Давай, доставь мне удовольствие, — шепчет Данна удивительно страстно для мертвеца, и Дейдара ведет ладонями по обнаженному торсу. — Ничто и никогда уже не доставит вам удовольствия, Данна, — произносит он, но все же высовывает кончики языков, чувствуя ими холодный вкус вечности. Кукольник следит за ним из-под неподвижных век, едва ли заметно приоткрытых, и совсем по-настоящему выгибается и стонет. Он подставляет свое нетленное тело под ласкающие его руки, и Дейдара с каким-то мстительным наслаждением касается неспособной чувствовать кожи. Кажется, они оба мазохисты, раз один с готовностью прижимается к мертвой плоти, а другой растравливает в себе давно забытые болезненные чувства. И при этом оба мучают друг друга, прося ласкать свое холодное тело и с упоением напоминая, что тому больше никогда не ощутить горячую близость. — Кто делал это с вами раньше, Данна? — спрашивает Дейдара, словно стараясь ударить еще больнее, словно вместе с воспоминаниями пытаясь вытянуть наружу все человечное, что еще осталось в кукле. Сасори молчит, а Дей, забросив на плечо точеную ногу, влажно ласкает ее губами. Кукольник по-настоящему прекрасен, застывший в вечной молодости, и блондину на мгновение приходит в голову, что, может быть, вырвать свое тело из разрушительного потока времени — не самая плохая идея. Но, черт возьми, сотворить такое с собой он бы не позволил ни за какую цену. Наверное, они и правда роскошно выглядят: два молодых, нечеловечно красивых тела, стройных и напоказ ласкающих друг друга. И кого волнует, что один из них уже давно мертв; в этот миг они — произведение искусства, сошедшиеся в откровенном танце мимолетность и вечность, нашедшие наконец компромисс и слившиеся в едином целом. — Давай же, — выдыхает Сасори, прижимая к своей восковой груди нависающего над ним живого. Дейдара едко смеется — на труп у него просто не встал, и чем больше он касался холодного тела, тем меньше ему хотелось все это продолжать. Данна сощуривает стеклянные глаза; наверное, в них должна быть злость, но на неподвластной времени коже не возникает ни морщинки, и лицо кажется еще более кукольным, чем обычно. Сасори приподнимается и опрокидывает напарника на кровать — Дей спокойно позволяет ему это сделать, потому что прекрасно знает, что при всем желании Данна не сможет взять его сам. Марионетка прижимает смуглые руки к постели, а губами касается теплой шеи; Дей резко дергается, но все равно закидывает голову, открывая напарнику доступ к коже. Его поцелуи жалят холодом, но это не в пример менее тошно, чем целовать его самому. Сасори склоняется к сильной груди, лаская языком черную нитку шва. Дей никогда не делал ничего подобного со своими творениями, но почему-то уверен, что попробуй он, и это было бы именно так. Холодно, сухо и совершенно пресно. Данна на миг отстраняется, а потом Дейдара вдруг чувствует, как его мягкий член оказывается во рту напарника. Мертвое тело не вырабатывает ни тепла, ни слюны, и даже минет своим же ртом на руке был бы гораздо больше похож на настоящий. Движения Сасори уверенны и умелы; шершавый язык вытворяет что-то невероятное, словно кукольник и впрямь озабочен тем, чтобы принести Дейдаре особенное наслаждение. Дей возбуждается вопреки голосу разума, твердящему, что его сейчас обхватывает мертвая плоть; Данна действительно знает, как это делать, и, поглотив глухой стон, Дейдара спрашивает: — На ком вы научились так потрясно отсасывать, Данна? Кукольник поднимает голову, выпуская налившийся кровью член из холодного рта, и Дейдара даже чувствует какое-то сожаление; на бесстрастном лице снова возникает та искусственная злобная маска, но вместо грубостей бледные губы произносят: — Возьми меня. Толкаться в ледяное узкое тело у блондина нет никакого желания. Он вообще уже утомлен этим бессмысленным безумием, но происходящее слишком необычно, чтобы не узнать, чем оно может закончиться. Когда же Данна решит, что, чувствуй он что-нибудь, он бы уже кончил? Его член так же мертв, как и все остальное, и он даже не сочится смазкой — что уж говорить о сперме, без которой подрывник не знает, когда ему прекратить эту изуверскую пытку? Дейдара переворачивает напарника и вновь оказывается сверху; подготавливать его нет никакого смысла, поэтому он размазывает масло только по своему члену. Господи, какое же оно теплое, не то что почти одеревеневшее тело под ним… Раздвинуть неподвижные мышцы оказывается неожиданно тяжело. Это ничуть не похоже на секс с живым человеком; с таким же чувством Дей мог бы трахать комок собственной глины. Дейдара медленно отстраняется, вытаскивая член из болезненно обхватившего его тела, и снова толкается внутрь. Возбуждение уже почти спало, едва сохраняясь лишь видом развратно раскинутого под блондином тела и экстазом от овладения другим человеком. Пусть мертвым, но тот же все равно понимает, что сейчас целиком, до самого своего едва живого сердца и эфемерной, незримой души, принадлежит Дейдаре. Двигаться наполовину мягким членом в слишком затверделом теле оказывается предсказуемо больно, и Дей решительно отстраняется. — Будем считать, что вы кончили, Данна, — непреклонно заявляет он, следя глазами за садящимся на кровати кукольником. — Хорошо, — Сасори почему-то соглашается, а потом привстает на коленях и тянется к напарнику с поцелуем. Мертвенная плоть касается сжатых губ подрывника, но тот тут же отодвигается, перебарывая желание сплюнуть, и поднимается на ноги. Не говоря больше ни слова, он натягивает на голое тело плащ, и без того сотню раз испачканный смертью, и выходит смывать с себя произошедшее. Твердые шаги тонут в неровных стенах пещеры, и Дей думает, что они оба безумцы. Одному вздумалось вспомнить, каково это — быть живым, другой зачем-то согласился ему с этим помочь. И оба извращенно истязали друг друга в течение часа, в итоге измучив только себя. Что ж, наверное, Дейдара все же получил то, к чему стремился. Хотя надеяться, что Данна будет страдать из-за забытых было, но теперь растравленных чувств, пожалуй, все-таки глупо. Но Дей все равно будет верить, что у него получилось.