Лебединый замок

      Вереница карет и всадников, поднимая тучи пыли, двигалась по дороге, которая поднималась высоко в горы, переваливала через хребет и спускалась к австрийской границе. Поток беженцев все увеличивался, превращаясь в бурную, мутную реку, в которой плыли обломки, осколки, ошметки прошлого. Бежали все, кто мог. Мало кто верил сведениям о том, что генерал фон Тасис сумел рассеять мятежников и овладеть столицей. Сведения эти приносили в южные селения запыленные гонцы на взмыленных лошадях. Но другие гонцы приносили другие вести: мятежники громят столицу, прусские войска перешли границу, принц Отто провозгласил себя королем, а сам король покончил с собой в Лебедином замке.       И потому все новые и новые беглецы устремлялись через Альпы к югу, туда, где лежала сонная и надменная Австрийская империя, и ни одна карета, ни один всадник не сворачивал на пустынную дорогу, что вела к одиноко стоящему в горах Лебединому замку и казалась сейчас совсем заброшенной.       А в Лебедином замке царило безмолвие. В королевском кабинете, прислонившись к стене, стоял граф фон Плетценбург, бледный и спокойный, и смотрел, как король, как будто позабыв обо всем на свете, гладит фарфорового лебедя. Казалось, что король и его фаворит сами превратились в фарфоровых кукол. Время остановилось или же, попав в странную западню, двинулось по замкнутому кругу.       Людвиг посмотрел в окно на сверкающий водопад, подошел к столу, взял потрепанный томик Шиллера в черном потрескавшемся переплете. Длинные пальцы рассеянно пробегали по страницам.       - Ты хотел уехать, Карл, - рассеянно сказал король. – И это было логично. Я тебе больше не нужен. Ты ведь никогда не любил меня.       - Да. Как и ты меня, - безучастно обронил Карл.       - Но все же в последний миг ты передумал, - с задумчивой усмешкой заметил король.       – Почему?       - Потому что устал, - по-прежнему безучастно произнес Карл. – Устал безответно любить. Устал притворяться любящим. Устал гоняться за химерами. За призраками богатства, власти, роскоши, блеска. Потому что это лишь призраки. Призраки, скрывающие пустоту. Какая разница, уеду я или останусь? Ничего не изменится.       Король тяжело опустился в огромное кресло и снова посмотрел в окно. В этот момент он казался Карлу глубоким стариком.       - Я тоже устал, - прошептал король. - Все кажется бесполезным и бессмысленным. Повсюду только волны и вихри, огоньки во мраке, и не за что ухватиться. Я давно свел бы счеты с жизнью, Карл, если бы не вера в то, что это не решит ни одного, даже самого пустякового вопроса, а лишь туже затянет узлы. И потому я буду действовать, Карл. Буду действовать, хоть и устал, страшно устал.       - Действовать! – скептически проговорил Карл. – Несколько часов назад я тоже действовал. Скакал к северной границе, звал на помощь войска фон Тасиса. Возвращался в столицу, потом мчался сюда… Да, не знал, чью сторону принять. В итоге принял твою. А теперь… Теперь мне кажется, что всё бессмысленно. Я провел рядом с тобой почти двадцать лет. У меня было всё, о чем другие могли только мечтать. Но ни дня, ни мгновения своей жизни я не был счастлив. Ни одного мгновения. Как и ты. Мы всегда были несчастны. Это единственное, что объединяет нас, Людвиг. Разве не так?       - Так, - отчеканил король. – Так.       - Знаешь, страшно быть не любимым. Но не менее страшно притворяться любящим.       - Ты думаешь, я не видел, что ты лишь притворяешься, Карл? – с горькой усмешкой спросил король.       - Мы оба всё прекрасно видели. Но нас обоих это устраивало. Каждый из нас жил в мире своих грёз. Ты – в своем выдуманном мире. Я – в мире власти, роскоши и блеска. Но за жизнь в грёзах надо расплачиваться, Людвиг. И теперь мы оба расплачиваемся.       - Ты еще не расплатился, Карл, - король прищурился. – Не расплатился…       - О чем ты? За все милости, которыми ты меня осыпал, я платил тебе своим телом, - резко сказал Карл.       - И своим притворством, - добавил король. – А притворство – это фальшивая монета, Карл.       - Фальшивая монета? Да, фальшивая, - равнодушно кивнул Карл. – Но извини, других монет в моем кошельке никогда не было.       - Или были, но не для меня. Для фон Торнштадта, не так ли? – ядовито заметил король. – Вот только ему твои настоящие монеты были не нужны. Я имею в виду твои чувства. Твою любовь.       Карл поджал тонкие губы и опустил глаза.       - Я хочу, чтобы сейчас ты заплатил мне настоящей монетой, Карл, - король поднялся с кресла и медленно приблизился к своему фавориту, который замер, напряженно глядя на короля.       - Настоящей монетой? – переспросил Карл. – О чем ты? Для тебя у меня нет настоящей монеты, Людвиг. Я не люблю тебя. Я не испытываю к тебе никаких чувств. Кроме разве что…       - Ненависти? Отвращения? Не так ли? – многозначительно поднял бровь король. - Возможно, - прошептал Карл.       - Это тоже монета, Карл. Настоящей, подлинной чеканки. И я хочу, чтобы ты мне ее отдал. Это будет твой последний платеж, Карл. И мы в расчете.       - Не понимаю тебя, - Карл с тревогой смотрел на короля, в голубых глазах которого опять как будто заплясали огоньки безумия.       - Я не хочу притворной любви. Я хочу, чтобы всё было честно. Раздевайся.       - Что? – выдохнул Карл. – Ты… ты сумасшедший!       - Ты только сейчас об этом узнал? – усмехнулся король. – Кажется, тебя это не смущало почти двадцать лет.       - Нет, - произнес Карл. – Нет! Это безумие!       - Я знаю.       - Что ты хочешь от меня?.. Изнасиловать? Как… - Карл осекся.       - Как твой возлюбленный Фабиан фон Торнштадт? Если тебе так будет угодно. Но меня не интересует насилие, Карл. Мне нужна честность. Чтобы мы честно смотрели друг другу в глаза, понимаешь?       - Тебе это доставит удовольствие? – тихо спросил Карл.       - Не знаю. Но это нужно сделать.       Король смотрел на Карла: высокий, статный, сильный. Карл – тонкий, изящный, немного женственный, смотрел на него с обреченностью.       - Знаешь, Людвиг, пусть будет по-твоему, - произнес он, начиная расстегивать запыленный, покрытый грязью мундир. – Да… В этом есть нечто символическое, не находишь? Столица охвачена огнем, улицы залиты кровью, а король озабочен совокуплением с человеком, который его терпеть не может. Ты – не король, Людвиг Вительсбах.       Карл презрительно усмехнулся. В глазах короля вспыхнула молния, он дал Карлу пощечину.       - Ты – продажная шлюха, фон Плетценбург!       - Увы, если бы я был продажной шлюхой, то не приказал бы арестовать заговорщиков. Нет, я не шлюха, я глупец, - с горечью заметил Карл, сбрасывая с себя одежду.       Он предстал перед королем совершенно обнаженный. Людвиг рассматривал его так, словно видел первый раз в жизни. Несмотря на то, что Карл уже распрощался с молодостью, его тело, за которым королевский фаворит тщательно ухаживал, до сих пор выглядело по юношеским стройным и свежим. Аристократическая тонкость, изящество, матово-бледная кожа, совершенно гладкая, холеная, без единого волоска, ни малейшего намека на дряблость. Карл смотрел на венценосного любовника с неким вызовом – так, как никогда не смотрел прежде. Затем он резко повернулся, явив взору короля свою особую гордость – ягодицы, маленькие, но идеально круглой формы. Карл, как истинный аристократ, презиравший физические упражнения, делал исключение только для своих драгоценных ягодиц, выполняя ежедневные приседания, чтобы поддерживать их форму. Он знал, что король, может быть, и не любит его, но перед его восхитительной попкой устоять не может.       Даже сейчас, когда в позе Карла чувствовалось откровенное презрение, в глазах короля вспыхнула страсть. Он прыгнул на Карла как тигр, вжал его в стену. Но вдруг остановился.       - Нет, - сказал он, тяжело дыша. – Нет. Я хочу видеть твои глаза.       Он резко развернул к себе Карла, затем протащил по кабинету, опрокинул спиной на роскошный диван, резко раздвинул стройные ноги и снова замер.       - Смотри мне в глаза, Карл. Смотри в глаза! Я хочу видеть то, что ты чувствуешь ко мне. Ненависть? Смотри на меня с ненавистью. Отвращение? Смотри с отвращением! Я хочу увидеть правду. Я… Я хочу почувствовать ее! Почувствовать! Хотя бы раз в жизни! Такая, какая она есть!       И Людвиг принялся резко входить в Карла, не используя никакого масла. Это было впервые за те сотни или тысячи раз, что они провели в постели. Король всегда очень заботился о своем изнеженном любовнике, избегал причинять ему излишнюю боль и тщательно смазывал его особым маслом, прежде чем войти. Но сейчас все было иначе.       В глазах Карла, не привыкшего к грубости, мелькнули растерянность, страх, затем вспыхнула боль. Его лицо исказилось, он испустил жалобный крик. Ему казалось, что входящий в него посуху член разрывает его внутренности. Он застонал, впился длинными ухоженными ногтями в руки короля, но тот лишь удвоил напор.       Король пожирал Карла глазами. На глазах фаворита выступили слезы, он закусил губу, на его лице появилась гримаса ненависти… чтобы тут же исчезнуть.       Эта ненависть стала стремительно сменяться хорошо знакомым королю томным выражением, приторной улыбкой и фальшивым желанием. Да, это была фальшь, та самая фальшь, которую больше не хотел видеть король.       - Смотри на меня честно! Честно! – прорычал он, насилуя Карла безо всякой пощады. Но маска фальшивой любви намертво въелась в лицо Карла. Ужасным было то, что сам Карл отчаянно пытался стряхнуть эту маску, но был не властен ее снять.       Это приводило короля во всё большее бешенство, он принялся хлестать Карла по щекам, затем накрутил его длинные локоны себе на руку, и при этом не переставал работать в нем.       И он видел, как член Карла поднимается, как фальшивая любовь в его глазах уступает животной страсти – низменной, даже отвратительной, но подлинной, той самой страсти, которую король не видел ни разу в своей жизни. И еще ни разу не испытывал.       За почти два десятка лет совместной жизни эти два любовника преуспели в искусстве изощренных ласк, необычных поз, самых утонченных и порочных удовольствий. Но ни разу ни тот, ни другой не испытывали такой бешеной, бьющей через край, разрывающей их в клочья страсти.       Оба они рычали, бились в экстазе, пока не затихли.       - Если бы ты всегда был таким, Людвиг Вительсбах, - прошептал Карл, обнимая царственного любовника.       - Если бы ты всегда был таким, Карл фон Плетценбург, - тихо пробормотал король. Они некоторое время лежали молча, не шевелясь.       Затем король молча поднялся, быстро привел себя в порядок. Карл так же молча последовал его примеру.       - Революция будет подавлена, - внезапно произнес король. – Фон Тасис всех сотрет в порошок.       - Но ничто уже не будет таким как прежде! – заметил Карл. – Ничто! Ты понимаешь это?       Снова воцарилось молчание. Король тяжело поднялся, отворил окно, в комнату ворвался свежий ветер и шум водопада.       - Карл, - король нахмурился, - я должен покинуть замок. Оставаться здесь больше нельзя. Ты видел лица моих гвардейцев? Они в любой момент могут мне изменить.       - Это правда, - холодно сказал Карл.       - Ты отправишься со мной.       - Неужели ты по-прежнему мне доверяешь? - голос Карла звучал безучастно. - Это крайне неосмотрительно.       - Я не собираюсь доверять тебе, Карл. Я просто беру тебя с собой.       Через четверть часа мерцающий поток сумерек подхватил короля Людвига и графа фон Плетценбурга и стремительно понес их навстречу наступающей ночи.       Они мчались верхом в направлении развилки, от которой одна дорога шла на юг, в земли Австрийской империи, а другая уходила на север, в столицу. Людвиг свернул на северную дорогу, и Карл не стал его останавливать.       На пути им не встретилось ни души. Королевство как будто вымерло, затаилось в ожидании скорой развязки. Была глубокая ночь, когда впереди показались огни и дым агонизирующей столицы. Карла охватил страх перед сиянием этих огней, которое казалось ему сиянием ада, готовым поглотить и его, и короля.       ***       - Негодяи! – прима взорвалась такой колоратурой, что казалось, с гор вот-вот посыплются огромные валуны. – Негодяи! Как вы смели нас остановить? Вы что, не видите, что это сам канцлер?? А я? Меня вы разве не узнали?       Начальник австрийской пограничной заставы оставался невозмутим.       - По приказу его императорского величества граница закрыта вплоть до особого распоряжения. Никто не имеет право пересечь границу.       - Негодяи! – и снова произошло чудо: ни один камень не покатился вниз с горных вершин.       Но если альпийские горы оставались равнодушными к происходящему, то у их подножия, на пограничной заставе кипели страсти. Здесь скопилось бесчисленное множество карет, телег, повозок, всадников и пеших. Хлынувший через Альпы поток аристократов, буржуа, крестьян, ремесленников, напуганных разразившейся грозой, наводнил приграничные австрийские городки, стремительно приближаясь к Вене, а также вольному городу Зальцбургу. Теперь граница была закрыта, а поток все прибывал и прибывал, и, казалось, вот-вот плотина из погранзастав, воздвигнутая по приказу австрийского императора, будет прорвана.       - Что все это значит? – высунувшийся из кареты канцлер казался совершенно обессилевшим, что было совсем неудивительно, ибо в течение нескольких часов ему пришлось прослушивать колоратуры примы. – Почему его императорское величество приказал закрыть границу?       - Его императорское величество опасается, что в Австрию могут проникнуть мятежники, - невозмутимость начальника австрийского пограничного отряда казалась несокрушимой как Альпы.       - Какая глуп… - канцлер бросил это, не подумав о том, какие последствия для него мог иметь подобный отзыв о действиях его императорского величества.       Но положение спасла прима, снова затянувшая свою соловьиную трель:       - Негодяи! Негодяя-яя-и!       Поскольку адресат колоратуры был неопределенным, последствий эта трель не имела.       - Какие еще мятежники! – возмутился канцлер. – Его императорское величество введен в заблуждение! В Империи ищут убежища вовсе не мятежники, а те, кто спасается от мятежников!       - Его императорское величество опасается, что в Австрию могут проникнуть мятежники, - эту фразу начальник австрийского отряда повторял, должно быть, в тысячный раз за день.       - Сударь, вы разве вы меня не узнаете? – канцлер побагровел. – А я ведь вас прекрасно помню! Мы встречались с вами здесь, на этой самой заставе, два года назад, во время переговоров вашего императора и моего короля, которые обсуждали…       - Я прекрасно вас узнал, господин канцлер, - начальник отряда слегка поклонился.       - Так что же? Вам этого недостаточно? Пропустите же меня! Я направляюсь к его императорскому величеству!       - По приказу его императорского величества граница Империи закрыта вплоть до особого распоряжения.        - Проклятье! Вы это уже говорили!       - Это все, что я могу сказать.       Тут из груди примы вырвалась такая колоратура, что даже невозмутимый австриец отступил на два шага и заткнул уши.       - Да сделайте же что-нибудь! – взмолился канцлер. – Вы разве не видите, что здесь творится? Мы же все сойдем с ума! И вы вместе с нами!       Впервые на лице австрийского офицера появилось нечто, похожее на озабоченность.       - Единственное, что я могу сделать, господин канцлер, это отправить гонца в Вену с извещением о вашем прибытии. Но пока гонец доберется до Вены и возвратится, пройдут почти сутки. К тому же, - офицер говорил ровно и четко, словно автомат, - я не могу гарантировать, что ответ из Вены окажется положительным.       Офицер слегка поклонился, щелкнул каблуками и отошел, так что новая соловьиная трель обрушилась исключительно на канцлера.       Канцлер, не обращая внимания на присутствие примы, злобно выругался и откинулся на спинку кареты.       - Сделай что-нибудь, - казалось, что горные хребты, сжавшие долину, все-таки не выдержат этого крика и с ужасающим треском и грохотом разлетятся в стороны.       - Да замолчи же! – несчастный канцлер заткнул уши. – За-мол-чи!!       Но трель перекрыть было невозможно, она лилась как селевой поток.       Канцлер выскочил из кареты и бросился прочь, не разбирая дороги.       Взгляды скопившейся на заставе публики были устремлены на него: некоторые смотрели с сочувствием, другие со злорадством, третьи с ненавистью, а многие со страхом, ибо опасались, что прима вылетит из кареты вслед за канцлером и тогда спасения от соловьиных трелей не будет уже никому.       Канцлер с разбегу налетел на томного безусого французского виконта, стоявшего за одной из карет и разговаривавшего с каким-то неизвестным канцлеру человеком.       Виконт, которому едва не отдавили ногу, взвизгнул, отскочил в сторону и разразился потоком французских ругательств.       Несчастный канцлер, у которого потемнело в глазах, сначала побагровел, затем позеленел и, казалось, вот-вот упадет замертво.       Вид у него был такой больной, несчастный и жалкий, что виконт сжалился.       - Ах, сударь, - произнес он, томно закатывая глаза. – Какую боль вы мне причинили… За подобные вещи в Париже вас вызвали бы на дуэль… Но я все прекрасно понимаю. Нет, я не стану требовать удовлетворения…       Но канцлер даже не посмотрел на виконта, продолжавшего томно закатывать глаза. Он смотрел на его собеседника, судя по одежде, австрийского крестьянина, проживавшего где-то неподалеку.       - Ты должен знать тайные тропы через границу! – воскликнул канцлер, обращаясь к крестьянину. – Проведи меня, и я тебе хорошо заплачу.       - Минутку, минутку, сударь, - возмущенно запротестовал виконт. – Минутку! Вы вмешиваетесь в наш разговор! Это неслыханная бесцеремонность, это…       - Бросьте, юноша! – отмахнулся канцлер. – Всем нам надо перейти границу… Итак, - продолжал он, обращаясь к крестьянину, глубоко посаженные глаза которого хитро поблескивали, - ты согласен?       - Ты хочешь бежать! – колоратура раздалась прямо за спиной у канцлера. – Ты хочешь меня бросить здесь, негодяй! Негодяй!       Канцлер закрыл глаза.       Когда он их открыл, то увидел лишь спину французского виконта, который тащил прочь австрийского крестьянина. А возле канцлера возвышалась прима, грозная и величественная как альпийская вершина. Рядом с ней стояли несколько человек в запыленных одеждах с мрачными физиономиями. В них канцлер узнал головорезов архиепископа.       - Господин канцлер, - угрюмо произнес их предводитель, - его преосвященство приказал доставить вас в столицу.       Из груди примы полилась трель, символизировавшая торжество возмездия.       ***       В соборе царил разгром: гробница святого Себальда превратилась в груду осколков мрамора, алтарь осквернен и разграблен, окна с витражами разбиты, в них врывался ветер, гулявший по этому царству запустения.       Архиепископ вздохнул.       - Смотрите, барон, - проговорил он скорбно. – Смотрите, что здесь устроили ваши бунтовщики.       - Это устроили не мои бунтовщики, - парировал Фабиан, - а достопочтенные бюргеры, которые каждое воскресенье ходили слушать вашу мессу, ваше преосвященство.       Слова «вашу мессу» Фабиан произнес с особой язвительностью.       - Впрочем, не беспокойтесь, - насмешливо добавил он. - Мы в двух шагах от цели.       - В двух шагах! – раздраженно воскликнул архиепископ. – Возможно, но какие это шаги! Принц исчез, раз. У нас до сих пор нет вестей о том, отрекся ли король, два…       - Я уверен, что он отрекся.       В этот момент из-за колонны появился безликий человек в черной одежде, забрызганной грязью.       - Сударь! – воскликнул он, не обращая внимания на архиепископа. - Король бежал из Лебединого замка!       - Что? – в один голос воскликнули и Фабиан, и прелат.       - Как бежал? – растерянно произнес архиепископ.       - Бежал через подземный ход, - отвечал гонец.       - А! – глаза Фабиана сузились. – Я, кажется, знаю, что это за подземный ход. Но… Я же предупреждал этого болвана, фон Плетценбурга!       - Граф бежал вместе с королем, - тяжело дыша, произнес гонец.       - Предатель! Предает всех подряд! Куда они направляются?       - От Моста трех призраков они отправились по дороге ведущей в столицу, - гонец прислонился к колонне, и, казалось, он готов испустить дух от изнеможения.       Фабиан и архиепископ с тревогой переглянулись.       - Значит, они уже совсем рядом! – испуганно произнес прелат. – Или уже в столице. Вы понимаете, что может произойти, если король здесь появится?       - Не вижу в этом ничего страшного, - Фабиан, казалось, думал о чем-то своем. – Короля здесь все ненавидят. Если он вздумает появиться на улице, его просто разорвут на куски.       - Вы не понимаете, барон! – визгливый голос архиепископа метался под сводами собора. – Вы не понимаете! Столица в руках генерала фон Тасиса, а этот солдафон предан королю! Если король встретится с генералом, ни о каком отречении не будет и речи! Зато нам всем придет конец, будьте уверены!       - Тогда, ваше преосвященство, прикажите вашим головорезам задержать короля!       - Моим головорезам! – гневно повторил архиепископ. – Вы имеете в виду моих людей, барон?       - Разумеется, их. Кого же еще?       - Лучше бы вы приказали это своим бунтовщикам! Вот это настоящие головорезы! Если они устроили в столице погром, неужели они не справятся с жалким сумасшедшим?       - Ваше преосвященство, - Фабиан надменно посмотрел на архиепископа, - ваше преосвященство, я не понимаю, о ком вы говорите. Я – барон фон Торнштадт, наперсник наследного принца, который, может быть, уже сегодня будет провозглашен королем. Я не имею ничего общего с какими-то бунтовщиками. Я не понимаю, о ком вы.       Архиепископ открыл было рот, но, взглянув на Фабиана, замолчал.       - Ваши люди должны задержать короля, - повторил тот.       - Но мои лучшие люди отправились в погоню за канцлером!       - Вы сделали глупость! Кому нужен этот пивной бочонок!       - Не скажите, барон! Отречение короля должно быть скреплено печатью кабинета министров.       - А смерть короля? – насмешливо осведомился Фабиан.       Архиепископ снова промолчал.       - Слушайте, ваше преосвященство, - понизив голос, продолжал Фабиан. – Главное сейчас - отыскать принца. Я уверен, что король появится там, где находится его брат. Странным образом они чувствуют друг друга… Это какой-то особый дар сумасшедших. Если мы найдем принца, то найдем и короля. А если мы найдем короля, его корона будет в наших руках.       - В ваших руках, - с иронией уточнил архиепископ.       Фабиан ничего не ответил и двинулся вглубь собора. Но в темном проходе за колоннами ему преградил путь чей-то темный силуэт. Фабиан поднял глаза и вскрикнул. Перед ним стояла ведьма. Но теперь она не казалась существом из плоти и крови: скорее это был черный дым, приползший с охваченных огнем улиц.       Фабиан отшатнулся и провел рукой по глазам, пытаясь стряхнуть наваждение.       И действительно, вместо гадалки он увидел человека в черном.       - Барон, - проговорил он радостно, - я узнал, куда отправился принц!       Он оглянулся и что-то прошептал Фабиану на ухо.       Фабиан торжествующе улыбнулся.       - Это верные сведения?       - У меня нет оснований не доверять моим людям.       - Отлично. Мы немедленно едем туда. Велите подать карету!       Незнакомец исчез.       Фабиан повернулся, чтобы вернуться к архиепископу и сообщить свежие новости. И тут из груди его вырвался крик ужаса: он увидел святого Себальда. Святой стоял в двух шагах от него и улыбался. Его улыбка была чистой, доброй и чуть грустной.       Услышав крик, архиепископ бросился к Фабиану.       - Что случилось, барон? – воскликнул он. – Что еще случилось?       Фабиан прислонился к колонне и, казалось, вот-вот сползет на каменные плиты пола. Медленно он повернулась к архиепископу, и тот вздрогнул: никогда он не видел у барона фон Торнштадта таких глаз – пустых, незрячих, бессмысленных. Но спустя несколько мгновений в глазах этих снова замерцали искры сознания.       Фабиан вздохнул.       - Наваждение, - прошептал он, - наваждение…       - Что с вами, барон? - растерянно повторил архиепископ.       - Ничего страшного. Это все от усталости, от усталости…       Архиепископ пристально посмотрел на него, но промолчал.       - Едем, - произнес Фабиан, выпрямившись. – Едем!       Через минуту закрытая карета со сбитыми гербами неслась по дымящимся улицам разгромленной столицы.       ***       Король Людвиг и граф фон Плетценбург мчались по большой дороге в направлении столицы. Карл, не спавший несколько ночей и побывавший за несколько суток в Лебедином замке, монастыре Гармштайн, в столице, на прусской границе, снова в Лебедином замке, а теперь опять мчащийся по большой дороге, уже переставал понимать, откуда он едет, куда и зачем. Он еле-еле держался в седле и мечтал только об одном – заснуть. Но король, казалось, не замечал, как измучен его фаворит. Он даже не смотрел на Карла, и все пришпоривал и пришпоривал коня.       - Куда, куда мы едем? - бормотал Карл, но ветер уносил его слова, и они исчезали во тьме наступающей ночи.       Усталое, израненное королевство падало в темноту, и никто не знал, каким будет рассвет.       Карл застонал – не то от слабости, не то от усталости и отчаяния, но король не услышал его. Лишь однажды он обернулся, и Карлу показалось, что это не король смотрит на него, а Фабиан, ибо голубые глаза Людвига вдруг стали темными, и в них была та самая холодная пустота, которую Карл так часто видел в глазах своего бывшего возлюбленного.       - Я схожу с ума, - пробормотал Карл, - я положительно схожу с ума…       И снова ветер унес его слова.       Дорога огибала лес, за поворотом король и его спутник увидели карету, быстро двигавшуюся в том же направлении, что и они. Карету сопровождали несколько всадников. Что-то знакомое почудилось Карлу в этих всадниках, что-то, от чего он вздрогнул.       - Я просто устал, - прошептал он. – Я просто устал, очень устал, вот мне и мерещится…       Король снова обернулся к Карлу.       - Как странно! – воскликнул он. – Я думал, что все сейчас бегут из столицы, но, оказывается, в моем королевстве есть люди, не менее безумные, чем король!       И он рассмеялся сухим, каркающим смехом.       Они стремительно нагоняли карету и сопровождавший ее маленький отряд.       - Это они, - устало пробормотал Карл. – Опять они!       И тут он крикнул что есть силы:       - Это люди архиепископа! Я узнал их!       Король издал странный клич, который, наверное, издавали древние воины, готовившиеся к нападению.       - Чудесно! – крикнул он, и казалось, что вот-вот из его голубых глаз посыплются молнии. – Это чудесно Карл! Это прекрасно!       - Сумасшедший! – заорал Карл, позабыв и об усталости, и о всяком почтении к королевской особе.       Но это привело короля в еще больший восторг. Он разразился хохотом и пришпорил коня. Карл испустил проклятие и полетел вслед за ним.       Они поравнялись с каретой. Карл молил небо, чтобы их не узнали. Но, разумеется, их узнали. В карете сидел канцлер.       Всю дорогу он только и думал о том, как бы избежать возвращения в столицу. Но, увы, даже тогда, когда карета останавливалась, дабы его превосходительство мог справить нужду за ближайшими кустами, его сопровождали двое головорезов, которые не спускали с канцлера глаз даже в столь деликатный момент.       Поэтому, когда с каретой поравнялись два всадника, канцлер решил, что небо посылает ему спасение. Высунувшись из окна, он изо всех сил завопил:       - Спасите! Помогите!       Король повернул голову. Несмотря на темноту, они узнали друг друга. И тут канцлер убедился, что судьба действительно посылает ему шанс на спасение, но только спасения этого стоит ждать не от короля.       И он завопил:       - Король! Король! Это король!       Лицо Людвига перекосилось от гнева. Скакавший рядом Карл закричал канцлеру:       - Заткнись, предатель!       Канцлер ответил диким криком, которому, пожалуй, позавидовала бы его возлюбленная оперная прима с ее колоратурными трелями: - Граф фон Плетценбург! Это граф фон Плетценбург!       Разъяренный Карл выхватил пистолет.       Физиономия канцлера мгновенно исчезла. Но было уже поздно.       - Король! – завопили головорезы. – Это король!       - Скорее, ваше величество! – в отчаянии крикнул Карл.       Король обернулся в его глазах сверкало безумие.       - Хватайте же меня! Хватайте! Убейте меня! – заорал король, и было непонятно: хохочет он или рыдает.       - Стой! – завопил всадник, в котором Карл узнал предводителя головорезов, доставившего его в Гармштайн.       - Тупицы! – король зашелся в хохоте, откинув голову назад, и казалось, что он вот-вот свалится с лошади.       В руке предводителя блеснул пистолет, но тут подлетевший Карл толкнул его. Пуля просвистела в миллиметре от уха короля.       Людвиг обернулся, теперь его лицо было искажено яростью.       - Ах ты!.. – вскрикнул он и выстрелил.       Предводитель вылетел из седла и рухнул на землю, несколько раз перевернувшись.       - Стреляйте в них, стреляйте! – слышался из кареты визг обезумевшего канцлера.       - Кому ты это говоришь, мерзавец! – закричал король и выстрелил в карету.       Канцлер с визгом свалился на пол.       А король, свернув с дороги, помчался к лесу, Карл за ним.       Вслед им раздалось несколько выстрелов, но они уже скрылись за деревьями и мчались по лесной тропинке. Преследовать в лесу их не стали.       В лесу чувствовался запах гари, который становился все сильнее. А когда деревья, наконец, расступились, король Людвиг и граф фон Плетценбург увидели груды камней и пепла, окутанных дымом – все, что осталось от Лебенберга.