Пятно

Стоял холодный день осенний, Заблудший дух смотрел в окно. Один. В проклятой галерее Глядел на алое пятно. Откуда он? Что о картине известно нашим сыновьям? И почему шедевром признан Безвкусно пролитый изъян? Томим нелестною судьбою, Как ангел смерти роковой, Безумец внемлет голосам, Что неизвестны господам, Когда-то помнившим героя. Начнём рассказ. Те дни прошли уже давно, Когда на площади одной Шёл праздник юности - парады, Плясали ярко васильки В платках из светло-синей ткани. Прижав к груди кипы бумаг, Нелепый, шуганный чудак Чрез пьяную толпу бежал, Нетрезвый гул лишь вслед кричал. Летел творец не видя ног, О чем тот думал - знает Бог, Однако дева на пути Внезапно не дала пройти. Столкнулся юный отрок с ней, Сменились цели их идей. И дама кротко улыбнулась, Невинно руку протянув "Как Вас зовут?" Спросила тихо, Парнишку резво обогнув. Подняв свои труды ночные, Блондин приподнял взгляд от плит "Меня? Сказать... Уже не помню." И тут же от стыда поник. Девица смехом заливаясь, Присела около творца, Сказать бы надобно "пока", Но расходиться слишком рано. Что говорить, уж слишком странно Увидеть павшего отрока, Что, видимо, уж слишком строго Воспринял девичью игру. Сгорев от страшного смущенья, Художник робко бормотал. Зарделись щеки от волненья, Но не отступит он назад. Встряхнув запятнанным камзолом, Прищурив зорко острый глаз, Побыв над пристальным надзором, Заметил средь грязи алмаз. "Прошу прощения, миледи, За столь бесткатнейший ответ. Признаться, думал, буду сед, Совсем забыв об этикете." Смеясь над простотой трудяги, Светил небесных госпожа С чарующей завидной тягой Стояла ровно, не дыша. "Ах, бросьте, сударь. Уж не Вы ли так жаждали узреть меня? И где же вся былая удаль, Кой истерзали Вы себя?" "Не может быть! Святая Муза!" Вскричал от радости простак. Почувствовав победы вкусы, Стоял с улыбкой, как дурак. "Все верно, друг мой, Я - Творенье Твоей измученной души. Не дай убить меня сомненьям, Тем, кто от света далеки" Протягивая в тряске руки, Мужчина кротко воздыхал. Какие пережил он муки, Пока святыню отыскал. "Чего мы ждём? Скорей, скорее! Шедевр ты изобразишь!" Шептала дама, все быстрее Вводя его в забвенья тишь. Не помнил мальчик, как повёл Он Музу в дом туманной гари. Он к вдохновению пришёл, Смотря на сумрачные дали. Уже мерцали огоньки Вечерних празднеств и забавы. Уже сверкали светлячки, В густых лесах чужой дубравы. И рыцарь сел. Пришла пора Хватать цветные перья в руки, Холодная зимы заря Ещё нескоро поднаступит. Мольберт, поставленный давно, Невольно скрипнул от напора. И стало ясно лишь одно: Портрет же станет звездой Бога! Писал его глубокой ночью, При свете тающих свечей. Так девственна и непорочна, Искриста гладь её очей Рассвет пылал над крышей темной, Сгорая фениксом лесным. Роса ложилась нитью ровной, Узором становясь чудным. На бледном смазанном лице Светились счастье, радость, буря, А в предприимчивом дельце Летало сердце, словно пуля. Смотря на холст наивным взглядом, Девчонка вздрогнула слегка. Глаза нахмурились от яда, А губы расплылись, смеясь. "Мой милый, что это за мерзость?" Спросила дева чуть дыша. "Портрет ожил? О, что за дерзость?!" Вскричал мальчонка, задрожав. Изображение мелькнуло, Рука тянулась с полотна. Оно прерывисто вздохнуло И сжало сильно рукава. А Муза резко воскричала : "Спаси меня же от себя !" Цепляясь, та едва ль стонала: Ты трус. И больше нет следа. Жестоко кончилась судьба Пропавшей девушки с картины. Огромной обошлась цена, Рассказ достиг уж середины. И гений, славу обретая, Надеялся на лучший век. В своих мечтаньях обитая, Забыл, что значит человек. И клялся в верности искусству, Изображая нежный тон. Придётся критикам по вкусу Забытый на искусстве сон. Однако, близился тот час, Который мог бы все расставить. Когда огонь души погас, Сумел разбить сердца заставить. По галерее он шагал, Подняв высóко подбородок. Глупец уж гордо представлял Триумф свой славный, но рассудок Уже не тот, что раньше был. Давно уже вселилась злоба Под корку разума урода. Жаль, такова слепого доля. Подходят толпы зазевавших, Смотря на раму, но вокруг Никто не видит не понявших Мазни невиданных заслуг. Все просто. Два штриха из краски, А люди ходят, нос задрав. Как будто что-то понимали, Бриллиантом мусор обозвав. "Здесь что-то есть! Какая прелесть!" И льются всюду брызги лжи. Кому сказать, что это ересь, Смеяться станут от души. "К чему такое нам искусство?" Воскликнет тот, Чьи уши не черны И осечётся. Безрассудству Спасенья нету от толпы. Стоял поникший, сиротливо, Глотал слезу с щеки своей. Ещё бы. Так несправедлива Неблагодарность от людей! Смеялись долго над картиной, Не в силах желчь в себе унять, Уже не в моде. Гадко, скверно Такое вдруг осознавать. Мозг, наполняемый грязью тотчас, Не был более нужен страдальцу. Почему не поможет в сей час, Так мешая бежать вверх скитальцу? Полетели плевки на паркет, Тонны зависти, гнева, бесчестья. Ведь никто не давал им обет, Поедая червей с пряной лестью. А глаза побелели мгновенно, Сжался разум в момент докрасна. Как же зол был гордец на творенье, Показав себя хуже штриха. И моля всех святых о спасенье, Оскорбленный бежал прочь от всех. Но не скрыться ему за стенами, От презрительных окликов вслед. Летел и помнил он о встрече, Как повидал девицу ту, Как та визжала в погребенье, И видя только пустоту. Огнём руки, что сотворила Когда-то тысячи детей, Сейчас нещадно перебила, Все то, что было ей родней. В стенах летали кисти, краски, В отнюдь не творческой тиши. Погибло все, печальны сказки Того, кто видит миражи. Мандраж, сковавший тело жертвы, Змеей сползал к курку ружья. Как были тараканы слепы. Жаль, сделать ничего нельзя. Стоял холодный день осенний, Заблудший дух смотрел в окно. Один. В проклятой галерее Смеялся хладно над пятном.