Монотеист с зависимостью

На самом деле, Эрен смело согласился бы родиться в каком-нибудь другом мире. Или Вселенной. Ну, на крайний случай, хотя бы в другом веке. Согласился бы на другую жизнь, где было бы легче и свободнее. Где рёбра не сковывает холодом от страха и безысходности, где не нужно постоянно бороться. Где можно жить, а не выживать. Только всегда найдётся парочка «но». У Эрена над всеми возможными «но» превалирует одно единственное, самое значительное и противоречивое, — с пасмурным небом в измученной радужке, с грубо обрубленным углём волос и, вдобавок ко всему, вдвое его старше. Капитан в его автобиографии — фигура неоднозначная: появляется кривоватым почерком с бурыми ссадинами, глаголами повелительного наклонения и презрительными взглядами; спустя сотни, тысячи страниц — забирает себе роль главного героя. Заполняет разум мальчишки, перелившись через края. А тара, вообще-то, была вместительной. Но в капитана — нельзя. Запрет. Приказ. Точка. Эрен пытался — правда, пытался — его из себя выдрать, выхаркать, каждый осколок из горла достать. Излиться кровью, очиститься и отпустить. Пытался. Только бесполезное это занятие — силиться рушить мосты, по которым ходить, на самом-то деле, жаждется. Ему бы разделить с капитаном хоть один из тех вечеров, когда он заставал его в компании со звёздами, — теми, что небесные, — сидящего на промозглой траве. Так, чтобы не гнали привычными «Что ты здесь делаешь? Время позднее, иди спать», «Йегер, выдвигаемся с рассветом, тебе нужно отоспаться». Хочется, чтобы разрешили — попросили — остаться.

***

— Эрен. Эрен, просыпайся, давай. В полудреме слышимость чужого голоса, как из толщи воды. Эрен с трудом разлепляет опухшие веки, грубо растирая их тыльной стороной ладони. Будто кожу содрать намеревается. По телу — холодный пот. Голова трещит, кончики пальцев сводит в судороге. Ощущения, как в вакууме. Первое, что ударяет по сознанию и заставляет подорваться с кровати — понимание, что вокруг — серость тюремной камеры. — Я… Армин, что я… — запинается, слова в горле застревают слипшимся комом. — Почему я здесь? Получается с надрывом. Сердце отбивает звериным стуком о рёбра, подстать истинной форме. Друг — по ту сторону металлических прутьев — хмурится и с виноватым — откуда ему взяться? — выражением опускает взгляд в пол. — Эрен, прости. Мы… Мы должны были заметить, — прокашливается, словно ему тоже даются с тяжестью слова, — заметить, что тебе нехорошо. Операция не могла ждать, это правда. Но… Если бы мы что-то сделали, то этого всего бы не случилось. Он поднимает глаза — океан — и захлебывается им же. Какого чёрта происходит? — Прости, Эрен. — За что ты извиняешься? — говорить становится ещё труднее, тревога в теле набирает интенсивные обороты. — Что произошло, Армин? — Ты не помнишь? Ответом — отрицательное мотание головой. Армин хмурится, подбирает свой океан рукавами молочной рубашки. Сочетание — облачное небо, ему под стать. — Ты, — он с трудом сглатывает, Эрен почти ощущает движения его кадыка, — когда стал титаном… Ты был не в себе. Будто обезумел: никого не признавал, пытался растоптать всех наших, — поджимает губы, будто решая, стоит ли дальше продолжать. — Рядом был капитан Леви. Он не успел отскочить, понятия не имею, как так вышло — это же капитан. Ну, и ты, в общем… Схватил его, сжал, — затихает на некоторое время, а у Эрена одна за другой взрываются все личные галактики. Сердце, по всей видимости, устало беспрерывно разрывать грудную клетку и решило попрощаться со своим обладателем. Хлопнуло дверью перед носом, а Эрену теперь стоять в пустом коридоре застывшей фигурой под режущую — его тело, по ощущениям — тишину. — У него несколько рёбер переломаны, рука левая тоже. Он лежит без сознания уже вторые сутки, доктор говорит, что это от болевого шока. Ханджи всё твердит, что он выкарабкается, мол, живучий, зараза. Это я тебе, если что, дословно передаю, — он усмехается, боязненно заглядывая в глаза напротив. У Эрена плещется смесь облегчения — не убил — и бездонной вины. Армин не увидит, но там ещё — на дне самом, глубоко — запрятана отчаянная тревога. У Эрена в эту самую секунду одичалая привязаность рушит все собственноручно затянутые петли сдержанности. Первостепенным становится желание — нет, нужда — увидеть капитана. Убедиться, что живой, дышаший, из плоти и крови. Быть рядом, упасть на колени в извинениях, заглянуть в глаза — бессменно строгие. Живые. Боже, только, пожалуйста, живые. — Мне можно увидеть его? Капитана. Можно? — Эрен до покраснения костяшек врезается ладонями в облезлые прутья тюремной камеры. Если прислушаться, можно услышать треск сухой кожи, не выдержавшей напряжения — Нет, Эрен. Мне жаль. Тебя не выпустят отсюда до судебного процесса, — он разворачивается на металлических каблуках — стук раздаётся в тишине помещения, оставляя Эрену хлесткие удары по всему черепу — и подходит к обветшалому и, кажется, прогнившему столу. Берет оттуда фляжку и протягивает через решётку. — Держи, выпей воды. — Спасибо, — давится объемными глотками, лишь бы отпустила болезненная сухость, пытается продышаться — успокоиться. — Расскажешь о подробностях суда? — Они будут решать, оставлять тебя в живых или… — он морщится. — Из-за того, что ты напал на капитана, который за тебя поручился, верхушка сильно напряглась. Капитан ведь заверил их в том, что может держать тебя под контролем, а тут всё это… — Они хотят меня убить? — Я… — запинается. — Не знаю, Эрен. Многие сильно напуганы, кто-то рассержен. Есть много и тех, кто понимает тебя и на твоей стороне. Мы будем тебя защищать, в этом не сомневайся. Напряжение в Эрене выдаёт только его участившееся дыхание. Какой смысл в этом «много», если защитить его был в силах — всегда — только капитан? Да и тот сейчас по вине Эрена же валяется без сознания — сколько уже? — вторые сутки. Не факт, что после поломанных рёбер решит ещё раз поручиться за мальчишку и поставить под удар свою жизнь. Да и ради чего? Риск совершенно неоправданный. — Когда будет суд? — Завтра днём. Мы сделаем всё, что сможем. Обещаю, — рука Армина поднимается к сердцу и сжимается на выглаженной рубашке. У него оно — сердце — чистое, наверное. Незаляпанное. Армин свои обещания сдерживает всегда, дурных умыслов не держит. Можно сказать, открытая книга: бери и читай. Всё, как на ладони. Эрен завидует — у него так никогда не получалось. Наобещает в остервенении, а позже больно падает от груза невыполненых клятв. Потому зарекся: словами больше бросаться не станет. Он этого от капитана набрался. Слово того — закон, неоспоримая истина. Скажет — сделает. Потому, видимо, у всех в него такая вера нерушимая. Но Эрену и её удалось подорвать. Мальчик-катастрофа, воистину. За то, похоже, и поплатится.