ты танцуешь ахуенно, а я просто самый клёвый

— я помнил, с каким выражением голо... лица ты сказал о родителях. я подумал, что ты, наверное, их не знаешь, может, не виделся с ними очень давно. значит, не живёшь с ними, верно? к тому же, тебе точно больше двадцати... я не имею ничего против того, чтобы жить с родителями, если что! просто подумал. и решил, что если я скажу, что мне нельзя домой, к себе, то ты сможешь приютить меня на день. или, вернее, ночь. — шоё говорил и говорил, отчаянно пытаясь вглядеться в лицо собеседника, и бездумно жестикулировал руками. его потрясывало. в какой-то момент его голос дрогнул, и он замолчал. после недолгой паузы он продолжил. — я так не хотел с тобой расходиться, ты разве не понимаешь? я так боялся, что ты уедешь и мы больше никогда с тобой не встретимся. и даже если я понимал, что этот момент когда-нибудь настанет, я всё равно хотел побыть с тобой подольше. — он плакал. — ну посмотри же ты на меня, пожалуйста, прошу. прости, прости, прости. — его пальцы потянулись к лицу ацуму. он не понимал, о чём говорил шоё. не понимал, почему тот плакал, вглядываясь ему в глаза. не понимал, за что он извинялся. сознание не пропускало смысл сказанных хинатой слов, мозг пустовал, но сердце почему-то отчаянно забилось о грудную клетку, словно пытаясь о чём-то сказать своему обладателю. когда шоё невесомо, бережно взял лицо ацуму в свои ладони, дымка, застилающая всё вокруг, вдруг рассеялась. лицо хинаты было совсем близко, всего лишь в нескольких сантиметрах от его. ацуму видел, как слёзы собирались на склере его глаз, застилая их, как трепетали его заиндевевшие ресницы, слипшиеся от влаги, как покрасневшие от мороза щёки испещряли мокрые дорожки, как тряслись его побелевшие губы, как жалобно были нахмурены его брови, как шмыгал его продрогший нос. — почему ты молчишь? — прошептал шоё одними губами, выдыхая маленькое облачко пара. его взгляд, интонация голоса, выражение лица — всё это было переполнено отчаянием и непониманием. глаза вдруг начало пощипывать, и ацуму понял, что плачет, только когда шоё мягкими подушечками пальцев начал водить по его коже, стирая солоноватую влагу. он с изумлением посмотрел хинате прямо в глаза, и тот двинул бровями, слегка улыбнувшись. понимающе и как-то робко. слёзы перестали скатываться по лицу шоё, но лёгкая дрожь продолжала сотрясать плечи. что-то волнительное, трогательное пропитало воздух, которым они дышали, оно поступало в кровь вместе с кислородом. от этого лёгкого, доселе неизвестного ощущения близости, разливающегося по венам, плакать хотелось ещё больше. сознание ацуму, измученное ложными домыслами и переживаниями на этой почве, нуждалось в выходе переполнявших его эмоций. ацуму не мог поверить, просто не мог принять тот факт, что шоё до него было хоть какое-то дело. мысль о том, что все его действия были продиктованы адреналином, алкоголем и жаждой новых ощущений, настолько закрепилась в его голове, что реальность пошатнулась, когда хината в слезах доказывал ему обратное. пошатнулась и никак не могла вернуться в своё привычное положение, потому что неверие, недоверие препятствовали тому, чтобы ацуму пришёл в норму. он чувствовал, что не было никакой виселицы, никакого эшафота, никто не собирался выносить ему смертельный приговор. но одновременно с этим не было ни-че-го. его представление о хинате снова распалось на тысячи осколков, в каждом из которых шоё отражался искажённо, неверно. но у ацуму не получалось собрать новое: он больше не мог положиться на самого себя, как только он касался хоть одного ивереня, тот болезненно впивался ему в кожу, и была только кровь-кровь-кровь и слёзы. ему не из чего было воссоздать новое видение шоё, его мыслей, его поступков. он не мог руководствоваться одним лишь признанием хинаты, слишком высока была вероятность, что он снова истолковал что-то неправильно. его собственный разум подвёл его не один раз за прошедшую ночь, и довериться ему больше не представлялось возможным. он не знал о шоё абсолютно ничего. слова, адресованные самому себе о том, что действия, энергетика, ничего не значащие вопросы и ответы шоё могли рассказать о нём гораздо больше, чем сухие факты из его биографии, казалась ацуму смехотворной. ему думалось, что он понял хинату, прочитал его мотивы. ему дважды казалось, что он был прав. потому что каждое представление о шоё было основано на том, что мия увидел и ощутил за время общения с этим парнем. а теперь новая, абсолютно противоречащая всем его ранним домыслам реальность настойчиво стучалась в его сознание. ацуму больше не сглупит, не оплошает, он не позволит ей войти, истерзать всю его душу, чтобы потом снова оказалось, что он неправильно её истолковал. он больше не хотел ни во что верить, не хотел ни о чём думать. ему просто нужно было передохнуть и перестать реветь на руках шоё, как какой-то невротик и истерик. всё, что он, казалось бы, понял о хинате, оказался просто пуфом. пустотой. ничем. зато тот увидел ацуму во всей красе, заглянул в самую душу: пережил и его отторжение вперемешку с показной грубостью, оказался свидетелем ужасного приступа дереализации, несомненно, понял, что ацуму ушёл из клуба из-за вспышки ревности и весь час, проведённый на холодной улице думал только о нём. а теперь ещё наблюдал за его прогрессирующей истерикой. это было ужасно унизительно. ацуму не хотел открываться первому встречному человеку, не хотел, чтобы о нём узнавали то, что было положено знать лишь близким, не хотел, чтобы его привычная модель поведения шла крахом из-за какого-то подростка, не хотел так сокрушаться по каждому из этих поводов. он не хотел ничего из этого, не просил вваливаться в его жизнь и менять в ней всё. и, да, сейчас он бы с радостью ответил на заданный самому себе вопрос: он точно не хотел, чтобы эта встреча происходила. слишком сильно она подкосила его, слишком болезненным оказалось сближение с шоё. — не трогай меня. — прошипел ацуму, выворачиваясь из ладоней шоё. — просто скажи мне, что случилось, и я заглажу свою вину. я обещаю. — в его голосе сквозила боль. ацуму было плевать. он настрадался за эти грёбанные пару часов настолько, что на сопереживание никаких душевных сил не оставалось. плевать. плевать. плевать. — ты нихуя не загладишь, окей? — оскалился мия, вскакивая с афальта. он не видел ничего из-за застилающих глаза слёз. — ты даже не сказал, что не так... — тихо, еле слышно пробормотал хината, опуская руки, ещё тёплые от прикосновений к лицу мии. — а, так ты хочешь знать, что не так? хочешь, сука, знать, что же ты такого сделал? — агрессия, пришедшая после опустошения и боли, переливалась через край. ацуму знал, что она была неуместной, знал, что шоё ни в чём не виноват. но он больше не мог держать всё в себе. бесчеловечное, ужасное желание причинить вред хинате захлестнуло его. он хотел, чтобы тот понял, как ему было паршиво. почувствовал то же самое. — хочу. — упрямо ответил шоё, невзирая на огромное желание разрыдаться ещё раз. — ахахахаха. — едко, зло рассмеялся ацуму, не находя эту ситуация ни капли забавной. — ты просто появился и похерил всё. абсолютно всё, ты меня слышишь? — но я же ничего не... — начал, было, шоё, но его резко прервали. — хочешь сказать, что ты ничего не сделал? ты? ничего не сделал? я думал, ты просто наивен, а ты ещё и туп как пробка. — зло выплюнул ацуму. — я заговорил с тобой в этом ёбаном туалете, потому что хотел тебе помочь. думал, мол, ребёнка нужно отправить домой, ему плохо. но ни черта подобного, верно? я ещё переживал, не повесишься ли ты на следующего желающего отлить или с кем-нибудь перепихнуться. но ты именно на это рассчитывал, да? не я, так кто-нибудь другой. какая, к чертям собачьим, разница, с каким левым типом трахаться в кабинке? но я почему-то возомнил себя особенным. как же жалко это звучит, боже. — ацуму поморщился и нервно дёрнул плечом. он чувствовал, что не стоило всего этого говорить, но уже не мог остановиться. — потом ты меня поцеловал. всё идёт пока гладко, ты не удивляйся. пиздец начнётся уже скоро. я пошёл на этот стрёмный уговор с танцем, потому что во мне взыграл режим спасателя. нет бы, спросить, с кем ты тут, как часто бываешь и прочее, и прочее. я почему-то всё думал и думал, что твоё пребывание в этом отстойнике, именуемом клубом, теперь моя забота, моя проблема. что мне нужно за тобой приглядеть. спрашивается, нахуя? ты так развлекаешься по кд, тусишь со своими дружками-приятелями. это я, старпёр, ваших приколов уже не понимаю. вот я о тебе пёкся, пёкся и забыл про своего лучшего друга, который в присмотре нуждался намного больше, чем ты. не находишь это странным? тревожным звоночком? а вот я нахожу. вот мы уже выходим из этого обоссанного туалета, и я ловлю лютейший дереализ просто по приколу. и вдруг, только от одного твоего присутствия и твоих слов он куда-то испаряется. удивительно. ахуеть, как странно. и я уже почему-то чувствую, что ты особенный. а ты всего лишь меня за ладошку подержал, о чём-то поспрашивал. ты даже не специально меня отвлекал от этого приступа. затем мы пересекаемся с бокуто и другом твоего друга. — на последнем слове ацуму скривился. — и ты как будто без слов всё понимаешь, придумываешь эту тупую теорию о том, что я тебя «спас». и я чувствую такую благодарность, думаю, что мы уже на ментальном уровне законнектились. да как бы не так. тебе просто стрёмно было рассказывать всё это куроо или как его там. не открылся ему ещё? из шкафа не вышел? — с нескрываемым злорадством спросил ацуму, вперившись взглядом в дрожащего хинату. — но это и неважно. мы оказываемся на танцполе, и ты ведёшь себя так, что я буквально заставляю себя держать в голове тот факт, что ты несовершеннолетний. камон, ты меня в открытую пытался соблазнить. и я поддаюсь твоему блядскому очарованию и магнетизму. позволяю себе насладиться тобой. тем, как ты касаешься меня, как флиртуешь, как танцуешь. даю себе отсрочку. решаю, что подумаю об этом потом. говорю самому себе, что это окей, это нормально, меня может возбудить привлекательный парень. просто минутное сексуальное влечение. сечёшь, о чём я? и это уже не просто тревожный звоночек. очень тревожный. — кривит губы в улыбке ацуму. замолкает, чтобы дать себе передохнуть. в горле першит. — а потом появляется твой чёртов друг, и ты убегаешь к нему как какая-то сучка. и я ревную. я, сука, понимаю, что не должен ревновать, что мы друг другу никто. но всё равно делаю это. и злюсь на себя. пиздец как злюсь. проходит минута, две, три, а ты всё ещё где-то там с ним. и я чувствую, что больше нихера тебе не нужен. ты, типа, хотел поразвлекаться со мной, пока ждал своего будущего ёбыря? краша? как там у вас сейчас модно изъясняться. и я сбегаю. на улицу. в мороз. я ненавижу зиму, я ненавижу снег, ненавижу коченеть от холода. но стою у входа в клуб как какой-то идиот и думаю о тебе. думаю, и думаю, и думаю. о чём там вообще можно было думать? о том, как мы пару раз полизались и потёрлись друг о друга? но, представляешь, я нашёл, о чём. и даже рассказал своему брату о нашей мелкой интрижке. рассказал. брату. — поморщился ацуму. озвучивание этого факта вслух ещё сильнее ударило по его самолюбию. — и знаешь, к чему я пришёл? не поверишь. но об этом чуточку позже. напоследок, так сказать. и я уже думаю пойти тебя искать, как твое пьяное тело вышвыривают за дверь клуба прямо ко мне в руки. идеальное попадание. ты сидишь на асфальте, ловишь ртом снежинки, улыбаешься, и я чувствую, как меня распирает, как я хочу тебе сказать о своих ёбаных чувствах. а потом ты всё портишь. своим идиотским вопросом «зачем такси?». и меня херовит так, что я готов об стенку расшибиться насмерть. я чувствую, что ты мной весь вечер вертел как какой-то марионеткой, потому что в тебя взыграли ебучие гормоны. и разочаровываюсь. очень разочаровываюсь в себе. мне буквально жить не хочется, потому что я дал себя обвести вокруг пальца какому-то шкету, потакая всем его прихотям и думая, что это что-то особенное, личное. ты говоришь, что ты мне не врал, и я принимаю этот факт. принимаю то, что всё наше грёбанное общение, наш идиотский уговор ничего для тебя не значат. просто пшик. попытка унять скуку. поиграться с наивным мужиком из клуба. и это нормально, никто никому ничего не должен, верно? ты ведь считал, что мне с высокой колокольни плевать на тебя? но мне было не плевать. я себе столько нервов измотал, круги в сознании наворачивал вокруг тебя, и так, и этак тебя представлял. и с этим, и с тем пытался смириться. думал, что просто забуду. а потом ты начинаешь молоть какую-то чушь о том, что не хотел со мной разбегаться, поэтому напиздел, что не можешь приехать домой. и я выпадаю. у меня реальность по швам трещит. я уже ни черта не понимаю, чему верить, а чему нет. и бешусь, потому что я, сука, просто хотел выпить со своим другом, а в итоге влюбился в какого-то малолетку из клуба. — ацуму хотел, было, продолжить, но шоё впервые за весь его монолог подал голос. — я тоже в тебя влюблён.