Пикник на краю Лимба

Слэш
R
Завершён
150
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
8 страниц, 2 части
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
150 Нравится 5 Отзывы 39 В сборник Скачать

* * *

Настройки текста
             

Мы готовы страдать и отдать жизнь за самое дорогое. За любовь. За верный выбор.

             31 июля 1998 года я с трудом заставил себя подняться с постели.       Раны мои давно уже зажили, почти даже не зудели, как это было в июне, когда я только-только очнулся после комы, в которую впал на добрых полтора месяца, но общее состояние организма оставляло желать лучшего: мне ничего не хотелось, я ничего не мог, я был немощен и разбит.       Ноги-руки мои двигались, голова была вполне ясной, срослись связки, порванные змеиными клыками, но я чувствовал себя стариком, таким древним, что реальность воспринималась размыто и странно, словно я не жил, а только существовал, отгороженный от неё прозрачным стеклом, как бабочка, пойманная коллекционером и аккуратно приколотая булавками к беспомощности.       Я не знал, зачем выжил.       Я помнил свой страх и свое стремление оказаться как можно дальше от этой войны, почувствовать себя свободным человеком, лишенным любых обязательств, но моё желание в итоге ударило по мне же — гораздо больнее, чем я мог себе представить.       Да, разумеется, я стал свободным. Меня наградили Орденом, который мне был не нужен; корреспонденты «Пророка» и «Ведьмополитена» едва не царапались возле моей палаты, стремясь взять интервью; приходили какие-то люди, до зубовного скрежета напоминавшие Люциуса, совали мне визитки с видом насмешливого превосходства, предлагая работу; заглядывали студенты, чтобы проведать и поблагодарить.       Я стал свободным, но свобода эта оказалась для меня удавкой.       Я запретил медиведьмам пускать ко мне посетителей, запретил приносить мне всякую ерунду и передавать сувениры, сжигал письма, которые просачивались в палату вопреки всем чарам. Я прогонял Уизли и Грейнджер, выставил вон Драко. Мне было тошно, тоскливо и как-то особенно злобно. Меня переполняла жажда деятельности, жажда пойти куда-нибудь, что-нибудь сделать — и в то же время я понимал, что никуда не денусь отсюда, пока Поттер жив.       Я ненавидел себя за бесхребетность, которая не давала мне забыть привычку присматривать за мальчишкой. Но я не мог долго беситься с самого себя — и по старой памяти рявкнул на Поттера, как только тот появился в моей палате.       Он желал извиниться и сказать ещё что-то, но я не дал ему даже рта раскрыть. Вся моя боль, весь мой прошлый страх, который я копил в себе с двадцати лет, моя ненависть и моё презрение, — всё это вылилось на мальчишку ведром помоев, едва я его увидел. Я так долго уговаривал себя, что ничего не боюсь, что в конце концов сломался и выпустил страх наружу, где он расползся ядовитыми парами над головой того, кто этого не заслуживал.       Поттер ушёл, так ни слова и не сказав, оставил меня наедине со всем тем, что я швырнул ему в лицо.       А через пару дней он умер.       Я узнал об этом случайно — кто-то оставил «Пророк» на столике возле палаты в тот день, когда я должен был покинуть Мунго. Заголовок был привычно крупный, но я не сразу даже вник в написанное, потому что на снимке был Поттер, такой же цветущий и хрупкий, каким я привык его видеть в Хогвартсе, такой же, каким он приходил ко мне, а потом мелькнула вспышка колдокамеры, и заголовок вдруг отпечатался у меня прямо под веками:       «ГАРРИ ПОТТЕР, МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВЫЖИЛ, УБИТ».       Какая идиотская шутка, подумалось тогда мне. Гарри Поттер, мальчишка, убивший василиска на втором курсе, переживший две Авады в лоб, неугомонный, беспечный дурак… Убит?. Лишен жизни в собственном доме, в собственной спальне; сгорел от отсроченного проклятья, брошенного Розье ещё во время Битвы. Найден близкой подругой спустя сутки.       Абсурдно.       26 июня 1998 года я возненавидел магический мир с такой силой, с которой не смог сделать это шестнадцать лет назад.       Семнадцатилетний мальчишка, жертвенный агнец, Титан, взявший на свои плечи тяжелое небо всеобщего спасения, ни разу не отказавшийся от бремени и добровольно шагнувший в объятия смерти, выжил назло всем — чтобы затем, едва прожив месяц в мире без войны, умереть.       Глупо и странно. Так… неподобающе. Не на поле боя, не от палочки Лорда, не от Режущего, не от Сектумсемпры, не от чего угодно ещё. Просто… в постели. Как герой какого-нибудь маггловского детектива, который волнует всех только потому, что позволил себе оказаться трупом на всеобщем празднике жизни.       Я так и не смог смириться.       Последним, что Поттер услышал от меня, была ненависть, которой он не заслуживал. Последним, что он увидел, были презрение и отвращение. И, пускай и то, и другое, и третье относилось вовсе не к нему, а ко мне, я все равно был слишком труслив, чтобы тогда просто выслушать его и дать передохнуть себе. Я действовал по инерции, шёл привычным маршрутом, хотя дорога давно кончилась. И не было никого рядом, чтобы сказать, мол, Северус, ты совсем идиот в свои тридцать восемь.       Никого рядом не было, чтобы напомнить мне, что даже этот вот мальчишка, привычно живой, тоже смертен.       Внезапно смертен. Булгаков всё-таки знал, о чём говорил.

* * *

      — Профессор.       Я остановился, едва переступив порог кухни. Так и застыл с пустой кружкой в руках, прикрыв глаза, в которых почему-то вдруг стало жечь. Оцепенение напало на меня со спины, коварно сжало в тисках своих маленьких длиннопалых ладоней, мерзко хихикнуло в затылок, разогнав целую толпу противных мурашек.       В ночь на 1 августа 1998 года, спустя месяц после похорон, я обнаружил Поттера на своей кухне вполне живым.       Этому не могло быть ни одного разумного объяснения. Призраки, как правило, появляются либо в тех местах, где умерли, либо в тех, куда их притягивает после смерти, когда один источник их прошлого местонахождения оказывается энергетически сильнее другого. В ином же случае, если выясняется, что потусторонняя сущность привязана к человеку, а не к месту, такая сущность переходит в разряд паразитов, эдаких пиявок, и подлежит немедленному упокоению — прежде всего, через кремацию тела.       Я даже не хотел спрашивать. Не потому, что не мог, а потому, что этим пришлось бы заняться мне. Я… не был готов сжечь чужое тело собственными руками.       Я не был готов убить Поттера. Никогда.       — Профессор, — повторил голос, который нельзя было спутать ни с чьим больше. — Присядьте, пожалуйста. Мне кажется, вы сейчас свалитесь в обморок.       — Поттер, — выплюнул я резко, по старой привычке, распахивая глаза. И замолчал. Горло перехватило спазмом, чашка в руке дрогнула. В груди расползлось что-то ядовитое и горячее, как изжога, но куда острее, и мне вдруг стало душно и холодно.       Поттер не походил ни на призрака, ни на другую сущность. Он был настолько материален, настолько красочен, настолько привычен, что я сам готов был умереть, понимал, что даже руку поднять не смогу против мальчишки, будь это хоть трижды ради его же блага.       — Я не собираюсь тянуть из вас энергию, — Поттер, прервав мои мысли, мягко улыбнулся.       Он никогда еще не улыбался так. Ни своим друзьям, ни Блэку, никому. В этой улыбке не было ничего живого: только что-то необычайно безмятежное, почти нежное, какое приходит только с эйфорией. Он был как будто олицетворением чего-то… туманного, пропитанного розоватым блеском бесконечного рассвета. Поттер не был живым. Живые не улыбаются так, поглощённые вещами гораздо более приземленными.       — Профессор, — повторил Поттер снова, — садитесь.       И я сел, потому что ноги меня больше не держали.       Поттер смотрел на меня с любопытством, словно я здесь был феноменом, а не он сам, но меня это заботило мало. Глядя на мальчишку в ответ, я лениво вспоминал, когда плакал в последний раз. Визжащую хижину я отмёл, я тогда был слишком обессилевший и даже не осознавал, что происходит. Хотел только показать Поттеру, что придётся сделать. И так, наверное, выражал отчаянное нежелание отправлять его на смерть.       Надо же, что получается. Я корил себя за то, что не доживу до момента, когда ему потребуется моя помощь в убийстве монстра, а вышло… На кой черт я выжил в итоге?       — Профессор, — Поттер бесцеремонно вклинился в бессвязный поток мыслей, и я посмотрел на него с некоторой иронией, тяжело оперевши голову на руку. Он улыбнулся. — Вы выглядите больным.       — Поразительная наблюдательность, — прокаркал я хрипло. — Тебе бы такую в школе, Поттер. Что ты тут делаешь? В таком… виде.       Он передернул плечами, снова улыбнулся, загадочно и странно, и посмотрел на меня в упор. Я вдруг заметил, что на нём нет очков.       — Поттер…       — Не хотите сходить на пикник, профессор?       — Что?       Пикник? Я едва удержался от смеха. Призрак Поттера предлагает мне сходить на пикник. Мерлин, эта шутка вполне в духе Альбуса. Может быть, я и сам умер, а это всё — мое посмертие? Извращенный мир, нужный для того, чтобы я раз за разом пережевывал свои ошибки? Что там у Данте было? Какой это круг Ада?..       — Ада не существует, — Поттер упер локти в стол и смешно обхватил лицо ладонями. — Данте написал сказку с собой в главной роли, но ничего толкового так и не сказал. Может быть, только его рассуждения имели хоть какой-то смысл… Почему вы решили, что так будет выглядеть ваш Ад?       Я даже не успел подумать о том, что вслух не сказал ни слова.       — Ада не существует? — спросил я вместо этого. — Выходит, весь мир представляет себе посмертие неверно?       — Не знаю насчет «всех», но те, от которых отталкивался Данте — определённо, — Поттер пожал плечами. — Как бы сказать… В том ряде религий, которые предполагают реинкарнацию, правды куда больше. Душа путешествует, разгуливает по мирам, что-то забывает, что-то вспоминает… Но у неё всегда есть то место, в которое она всегда может вернуться, чтобы отдохнуть.       — Лимб?       — Верно, — Поттер улыбнулся. — Иногда это называют «гмар тиккун». Место, в котором мир достигает конечного исправления. Самая низшая точка творения достигает того же состояния, что и самая высшая. Все эти сказки про Ад, Рай и прочие места… Всё это — олицетворение Лимба, его формы. Конечно, у кого-то Лимб поначалу примет ту форму, которую человек себе активно представляет. Лимб же работает как что-то вроде… Выручай-комнаты. И пока человек не осознает, что всё исключительно в его голове, Лимб будет геенной огненной или, наоборот, садом Эдема.       У меня в груди вдруг защемило так сильно, что я едва не скривился в порыве какого-то горького разочарования. Поттер говорил так спокойно, свободно и разумно, умиротворенный и последовательный, что мне захотелось завыть от безысходности и раздражения — я совсем ничего не мог сделать. Этот мальчик, молодой мужчина, мог стать кем угодно, мог открыть миру глаза на что-нибудь новое, построить почти утопическую вселенную, а в итоге сидит на старой кухне в Коукворте, такой же мертвый, как хозяин дома, но чуть более бесплотный.       Поттер вдруг оказался рядом, уселся на пол у моих ног, и я чуть не заставил его подняться, почувствовав сквозняк, но смог только выдохнуть и подавиться молчанием — Гарри взял меня за руку.       — Правильно, — сказал он тихо, баюкая мою ладонь в своих, почему-то осязаемых и теплых, — Гарри, — он поднял глаза. — Нет никакого смысла в том, чтобы продолжать звать меня по фамилии, когда я вижу вас насквозь. У меня теперь и имени нет тоже, если подумать. Есть только моя душа. И ваше, — его палец уткнулся мне в грудь, и ребра кольнуло мелкими искрами, — сердце. Пойдемте.       Я поднялся вслед за ним, хотя собирался отказаться, но прикосновение его тепла заставило меня забыться. Я шёл следом, не способный ни видеть, ни думать, а потом, когда под веками вдруг вспыхнуло и разлилось жидкое золото, обнаружил себя на берегу моря.       Оно шелестело, набегало на светлый песок мягким шепотом, рассказывало что-то, а я стоял, очарованный безмятежным закатом, розоватыми всполохами искрящим сквозь дымку тумана, и всё вокруг было таким сладким, таким рассыпчатым, и так пахло свежестью и солью, что я все-таки заплакал.       Заплакал совсем по-детски — облегчение и до странного невероятное чувство, словно вот здесь всё наконец-то стало хорошо, вспороли мне грудную клетку и хлынули наружу тугими потоками, обрастая перьями, чтобы взлететь.       Поттер — Гарри — касался меня теплыми ладонями, держал за руку, пока я выплескивал из себя всю ту боль, которая жила во мне почти сорок лет вместе с яростью, ненавистью и отчаянием.       Неужели вот это место было придумано им? Мальчишкой, всю жизнь потратившим на войну? Который больше всех остальных желал спокойствия — и который теперь получил его.       — Нет, нет, профессор, — Гарри развернул меня к себе и посмотрел внимательно, серьезно, обхватив ладонями мое лицо. Насколько же убитым я выглядел? — Все в порядке, слышите? Все в порядке. Я умирал слишком часто, чтобы бояться сделать это снова, а потому я способен видеть Лимб таким, какой он есть. Посмотрите на море снова, профессор, смотрите, — он заставил меня обернуться к ласковой позолоте воды, искрящей под солнцем. — Оно смоет с вас всю вашу боль. Коснитесь воды, просто коснитесь. Она похожа на подогретое молоко. Вы заслужили спокойствие куда больше всех прочих, сэр, поверьте мне.       Он говорил так горячо и отчаянно, так торопливо, заглядывал мне в лицо, цеплялся за меня, словно боялся, что я исчезну, словно ему казалось, что я вот-вот рассыплюсь и останусь здесь, на берегу, навсегда. Словно он не хотел отпускать меня.       — Профессор, — почему-то дрогнувшим голосом позвал Поттер. — Профессор, устроим пикник? Прямо здесь, в воде?       И мне тогда показалось, что даже при всей его безмятежности мальчишка и сам всё-таки не хочет уходить.                            Мы вошли в воду прямо так, как были, в одежде, и вода обступила нас со всех сторон сладким привкусом топлёного молока, вуалью, скрадывающей движения и тянущей за собой, в глубину, где не будет места ни тревогам, ни боли, ни другим проявлениям человеческой тьмы. Мы ушли в воду по горло — берег вдруг исчез. Исчезла земля, небо слилось с морем, потонуло вслед за нами, и в этой неожиданной свободе я задохнулся, прошитый насквозь бесконечным дыханием неба, раскинувшегося над нами покрывалом, сотканным из звёзд.       Я не узнавал ни одного созвездия, я не мог определить ни север, ни юг, и единственным моим якорем был Поттер — встрёпанный, промокший, сверкающий. Его глаза, оказавшиеся вдруг совсем близко, сияли такой нестерпимой зеленью, что я поторопился обхватить его лицо ладонями и, прикрыв веки, запечатать его глаза хаотичными и всполошенными прикосновениями губ. Влажные иголочки ресниц мягко кололись, Поттер вздрагивал, цепляясь за мои плечи.       Мне вдруг показалось, что я — шторм. Вздымающаяся вода, чернёным серебром опрокидывающая навзничь. Мне показалось, что я могу умереть и воскреснуть тысячу раз подряд, если этот мальчишка продолжит так же хрипло шептать: «Профессор, профессор», — если он продолжит касаться меня и сиять зеленью, которой не бывает среди живых.       Мы не заметили, как небо вспенилось иссиня-чёрными тучами, как прогрохотало, обрушивая на наши головы дождь такой силы, словно он был карой за все наши грехи — за все мои грехи, потому что мальчишку нельзя было ни в чём винить. Всё вокруг превратилось в безумие за секунды, и мы цеплялись друг за друга, продрогшие, задыхающиеся, соскальзывающие в глубину, которая разверзлась под нами бездной.       Я пытался не потерять его, я пытался не дать его рукам даже на секунду выскользнуть из моих, я захлёбывался той удушающей силой, которая рвала меня на части под толщей воды.       А затем всё вдруг кончилось — так же внезапно, как и началось — и я, оглохнув от тишины, распахнул глаза.       Над моей головой вместо неба был потолок.
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ. | Защита от спама reCAPTCHA Конфиденциальность - Условия использования