Кто сломал нос Хацуне Мику?

Джонка медленно подобралась к городской пристани в Китайском квартале. Было совсем раннее утро, собиралось светать. В это время здесь могли быть только рыбаки, но постойте — и необычной внешности девушка. Сын местного торговца тайком забрал одну из отцовских лодок, чтобы ночью покатать объект своих чувств в надежде на обнаружение взаимности. К его сожалению, взаимности он не обнаружил — его одарили лишь парой неловких улыбок. Парень не напорист, вежлив, но это ему не помогло. Сказать нужно — девушка действительно была очень красива. Её длинные волосы цветом напоминали чистые и свежие голубые водоросли, только что выловленные из морской воды. Джонка легонько стукнулась о сваю пристани. — Погоди, Мику! — даже имя было необычно для краёв этой огромной страны. — Мне пора! Пора уже, спасибо. Она поспешила домой — успеть нужно было до рассвета. Её отец — богатый мужчина в возрасте, держал кондитерскую лавку в очень хорошем месте, имел много клиентов. Трагичную судьбу матери он скрывал. Когда-то давно бедная женщина стала жертвой его амбиций и жажды наживы, ведь кондитерские лавки «за просто так» не появляются. В Китае, на родине, тот работал на таможне, потому через его руки нередко проходили серьезные деньги, взятки и целые партии опиума. Так, в несколько лет хитрый китаец (сам он никогда не посещал курильни) сколотил состояние, травя соотечественников без каких-либо сожалений. Через год после рождения Мику его жена угодила на опиумный крючок и умерла. Не иронично ли? Тогда «делец» собрал все средства и связи, выбил себе разрешение на переезд в Россию, в Благовещенск. Грязные деньги легли в основу чистого бизнеса — так и появился мастер-кондитер Цзин. Его долгом стало воспитание девочки. Мику тайком пробралась в свою комнату — здесь она провела большую часть жизни. Её окружали вещи из детства и рассветная тишина. Спать не хотелось. — Солнце, какой день ты готовишь мне сегодня? Опять помогать в лавке… Девушка вздохнула и грустно окинула взглядом улицу. Ранние торговцы неспешно готовились к открытию лавок. Артель каменщиков с ближайшей деревни пересекла рыночную площадь и скрылась в конторе. Так Мику и просидела у окна в невинных мечтах, тихонько напевая песенку о том, что видели её добрые глаза в этот июньский день: про каменщиков, про солнце, про дома, про лошадок и вытянутых казаков с трубками. Площадь заполнялась людьми, к обеду их должно было стать ещё больше. — … и судьбы нам всем не поменять. — тихая песня кончилась. Предстоял ещё один день спокойной работы в лавке. То был 1900 год. Мику помогала отцу, отец покупал Мике то, что она желала. Дорогим подарком стал браслет из серебра, врученный ей на шестнадцатилетие. Случайные парни интересовались девушкой, но она не уделяла им внимания. Они попросту ей не нравились. Не нравились за их одинаковый ход мысли, за пустой трёп, за какие-то дурные подарки и шутки. Это утомляло. Сначала она пыталась поделиться с ними тем, что на душе лежало. Надеялась, быть может, в ком-то из них это пробудит скрытое за кожей и костями понимание, столь необходимое ей. Но разве простой парень из народа мог понять её? Про неё пускали дурные слухи, мол: «избалованная девчонка», «кондитерка нелюдимая», «никак ей не угодить», «баба с болот» — авторами слухов чаще были недалёкие молодые люди, каких Мику обделила вниманием. Люди её не любили за необъяснимый цвет волос, отстранённый вид, но никто не мог оскорбить её за прекрасный голос и плавную речь — она умела петь и говорить лучше многих. Мало кому довелось услышать те песни. День сменял ночь, а ночь сменяла день. Перемен это не создавало, а часы утекали в вечность. Агрессия местных была меньшей проблемой, к ней уже сформировалась привычка. Грусть. Грусть прокралась в сердце к юной Хацуне Мику. — Чужая для этого мира… Сказала она однажды, сидя на камне у реки в укромном местечке. Там было тихо. Её там не знали, да и узнавать особо не хотели. В свободные от работы дни Мику ходила в один посёлок, что стоял близ города. Выходила ранним утром, брела через весь город, а потом возвращалась к вечеру. Шёл июнь. Тогда же до Благовещенска добрались тревожные слухи о Пекинских событиях. С каждым днём всё больше подробностей зверств той жуткой ночи: изрубленные тела, сожженные заживо… Масла в огонь подливали слухи. Народ напрягся. — … и ни одного не пощадили… Всех! До последнего, всех! — … а потом сдирали кожу живьем! — Повесили ребенка на крючья! — … закололи целую семью вилами, пока те спали! Казаки обсуждали события резни христиан в Пекине. Мужики сопели. Теперь на китайцев бросали тревожные взгляды, нередко случались перепалки. — Сиди лучше дома. Время неспокойное. Им всем успокоиться надо, а я за тебя волнуюсь. Отец настаивал. От походов на речку Мику пришлось отказаться на несколько недель. На неё и так смотрели косо, а тут ещё и эти ужасные события. Только лучше не стало. Успокоиться толком никто не успел. Июльский воздух разрезали китайские артиллерийские снаряды из-за Амура. На границе неспокойно. Были жертвы. Жёлтый замер, белый точил ножи и показывал готовность к действию. За волной паники последовала волна арестов. Китайцев собирались гнать обратно в Китай. Мику не испугало это — тихонько, не думая об опасностях, она кралась улочками, чтобы добраться до своего любимого места у реки. На дороге к поселку оказались солдаты… Солнце жгло. Полицейские отряды гнали огромную толпу по пыльной дороге, Хацуне была среди них. Шествие растянулось от самого города до посёлка, среди отставших было немало стариков — те плелись где-то позади. В хвосте кто-то отчаянно кричал. Отца не видно. Все суетились. Спешка. Сзади показались конники с окровавленными топорами. Знакомый Мику посёлок. С него навстречу конникам выдвинулись казаки, стали о чём-то спорить. — … лодки? — А как по-вашему всё это переправлять? — Сказали никаких лодок. Пусть плывут. Первые китайцы поплыли. Бултыхались в воде, пытались грести, но плавать толком никто не умел. Теснившихся на берегу нагайками загоняли в воду. Мику в давке едва не повалили не землю. Ружейные залпы — мечущиеся в воде китайцы рухнули, затем ещё, и ещё, и ещё. Вторая партия тонула — стреляли ещё. Толкали в воду. Казалось, конца этому не будет. Стреляли почти что в упор. Кто-то смог плыть. Несчастных же, кто отказывался, стреляли. Мику потеряла связь с происходящим. Человек кричит там. Человек кричит тут. Кровь льется здесь. Женщина. Она падает. Ржание коней. Солнечный свет. — А ну-у-у! Кто-то со всей силы ударил Хацуне по лицу. Тонкая шея резко дернулась, наклонившись набок сильно, а голову слегка откинуло. Багряная и очень яркая кровь хлынула с её носа, глаза наполнились слезами. Она была живой, боль её была живой. Упала.