how to save a life

— Почему он не пытается понять меня? Я всю жизнь только и делаю, что уступаю, и теперь, когда попросила у него об одном, твой отец находит сотни причин для споров. По бетонной дорожке, ведущей в школу, ползут муравьи, которых старательно обходит, чтобы не раздавить. Автомат с напитками шумит позади. Монетки звенят в кармане школьной формы. Сугуру подносит только купленную бутылку ко рту, пьет так долго, пока сладкая газировка не смывает с языка желчь непроизнесенных злобных обвинений. Отец снова задерживается на работе? Мне плевать. Мне плевать и на то, что он совсем не помогает тебе с работой по дому. Ты думаешь, что это проблема? Я каждый день с пятнадцати рискую жизнью, чтобы избавить мир от пары проклятий, ребенок погиб у меня на глазах и мерзкие ублюдки, будто умалишенные, праздновали ее смерть с широкими улыбками. Мне нет дела до твоих идиотских забот, хватит, хватит, хватит, замолчи. Сугуру тот, кто молчит. На языке газировка сладкая настолько, что морщится; в бутылке ее почти не остается — хватит на пару глотков и только. Купил ее для того, чтобы избавиться от послевкусия, оставленного поглощенным проклятым духом, но, смешанное с приторной сладостью, оно становится только невыносимее. Парню кажется, будто проглотил рвоту, облитую дешевым ароматизатором. От сравнения тошнит только сильнее. — Извини, — она произносит со слабым смешком, не дождавшись ответа от сына и спустя минуту, — когда я начинаю жаловаться, то уже не могу остановиться. Прости, дорогой. Хочешь рассказать мне о своем дне? Неоправданная злость — единственная сила, ведущая усталое тело вперед, и после ее слов она вдруг пропадает так внезапно, что замирает на месте и, позволяя слабости в ногах победить, опускается на том же месте обессиленно. — Нет, — поджимает губы, прикусывает их беспощадно, — прости, мам. — Учеба тебя совсем измотала? — В ее голосе беспокойства так много, что задохнуться можно от стыда, — береги себя, — она просит, — я очень люблю тебя, Сугуру. Голос матери полон нежности, слова любви — сладость. Сугуру должно быть приятно, но приторность на языке неприятно горчит. Гето завершает звонок, оставляя мать без ответа, убирает телефон в карман и тяжело вздыхает. Не помнит, когда в последний раз отвечал ей тем же. Не помнит, когда в последний раз от ее искренней любви не сводило зубы и не болело что-то в желудке. Длинноволосый шаман не испытывает к ним злости, он любит своих родителей — знает, что должен, и упрямо пытается, но еще с тех пор, как увидел улыбающиеся лица бессердечных культистов, обрадованных смертью Рико, что-то в его собственном сердце будто навсегда изменилось. Он не ненавидит, но любить их сложно настолько, что самого себя боится, и это сводит с ума. Гето злится на себя за это, за каждое плохое слово в их сторону и взгляд свысока, но не может справиться с чувствами, и от них нет спасения — он продолжает пытаться, напоминает и заклинает себя перестать хотя бы думать, но все его попытки бесполезны, они тяжелым грузом давят на ослабевшие плечи, и это давление наполняет каждый уголок его тела чудовищной злостью, которая не нуждается в причинах и истинах. Гето злится на себя. Он злится на них. Злится на всех. Замкнутый круг из отрицательных эмоций, собранных как в шарообразных сгустках проклятых духов, поглощаемых изо дня в день, в котором снова только Сугуру страдает и себя ненавидит. Ненавидит их. Всех их. Презирает людей и себя презирает тоже — из-за того, что эти чувства нашли в его сердце пристанище, из-за того, что не может с ними хотя бы смириться. Гето знает, что не все они похожи на мерзких ублюдков, улыбающиеся лица которых преследуют в кошмарах и по сей день, эта истина проста настолько, что постыдно даже произносить, но искать в них различия — вот что чудовищно трудно. Люди не виноваты в том, что он себя так чувствует, это не их вина, что они не знают об ужасах, через которые проходят шаманы, не их вина и в том, что в каждой улыбке незнакомцев он видит отравивших жизнь монстров, но если они не виноваты, то кто-то должен быть. Сугуру? Во всем он виноват? Это всегда был он? От вины хочется спрятаться. Ее хочется избежать, и он бесстыдно признает собственную слабость — его сердце выбирает злость вместо очевидных истин, выбирает ненависть, направленную на всех вокруг, будто от подобного становится хоть немного проще. Это не так. Замеченная в последнюю секунду, к нему подходит Иери — сигаретный дым и слабый стук каблуков. Она осматривает друга с вопросом, не заданным вслух, садится на дороге рядом с ним, вытягивает ноги и разминает плечи. Не здоровается — виделись несколько часов назад в общежитии, и забирает из рук смятую бутылку, не спрашивая. Сугуру даже не знал, что все это время сжимал руки так сильно. — Гадость, — морщит рот и глаза жмурит комично, но допивает все до последней капли, — я думала, только наш безумный пьет эти химозные газировки. — Только он, — кивает, пусть она и не нуждается в ответе, — захотелось попробовать. Секо на объяснение только хмыкает, подмигивает ему с широкой усмешкой. — Скучаешь? Гето отмахивается от ответа, но девушка не сдается. Кладет голову на плечо одноклассника, широко раскрывает глаза и моргает часто. Сугуру отталкивает ее со слабой улыбкой. — Не понимаю, о чем ты. Секо посмеивается, не продолжая попытки уличить его во лжи, достает из кармана пачку сигарет. Утром большая часть сигарет была на месте, сейчас осталось всего три — упражнения по улучшению техники были, наверное, страшно утомительными, но длинноволосый шаман не спрашивает. Иери зажимает сигарету между губами, протягивает упаковку ему. Сугуру качает головой. Она не из тех, кто предлагает дважды, так что пачка сигарет уже в следующую секунду возвращается в карман. Они сидят в тишине, пока подруга делает глубокую затяжку, выдыхает дым в сторону. На языке Сугуру вопросов так много, что проще задать один из самых безобидных, чем пытаться проглотить каждый. Особенно, когда тошнота то и дело подкатывает обратно к горлу. — Могу я кое-что спросить? — Конечно, — Иери кивает, поворачивается в его сторону, с интересом заглядывает в лицо, будто ожидала. — Быть шаманом… тебе не тяжело? Твоя обратная техника — благословение шаманов, твои способности драгоценны, но разве такая ответственность не давит? Секо задумывается. — Ответственность, значит… — прикусывает сигаретный фильтр, — не знаю, что ты хочешь от меня услышать. — Правду. На губах девушки рождается усмешка. Она прячет ее за занятой сигаретой рукой. Сугуру все равно замечает. Иери делает затяжку, переводит на него изучающий взгляд. От такого взгляда некомфортно, но он не отводит глаза в сторону. Нет даже смысла. Ей достаточно одной секунды, и они не одноклассники больше — не по годам развитая ученая и объект ее исследовательской работы, с распахнутой грудью и ребрами наружу, все его мысли и страхи перед ней в самой откровенной форме. — Правда тебе не понравится, — ее усмешка сглаживается по углам, оскал исчезает за сомкнутыми губами, и вот она уже снова улыбается ему добрыми глазами, — но хорошо, я скажу. Конечно, я понимаю ценность своих способностей и занимаюсь всем этим именно потому, что должна, в этом ты прав, однако это все. Честно, все. Ты, наверное, думаешь, что этот долг давит на меня, но это не так. Расскажу даже больше: если я действительно почувствую, что подобная работа слишком тяжела для меня и я не могу больше с ней справляться, я брошу все и найду себе другое занятие. Потерянный взгляд рассказывает ей об откровениях, в которых сам еще не готов признаться, так много, что девушка не хочет продолжать искать — переводит взгляд с его лица на сигарету в собственных руках. Когда только успела докурить? — Но как же те люди, чьи жизни ты могла бы спасти, если бы осталась? Разве ты не будешь чувствовать за них ответственность? Ты просто закроешь эту страницу жизни, начнешь жить, будто самый обычный человек, прекрасно зная, что происходит, но ничего не делая для предотвращения трагедий. Это не делает тебя ответственной за них? Не делает? — Что я могу сказать, — Иери пожимает плечами, тушит сигарету о землю, — дерьмо случается. — Я серьезно, Секо! — И я тоже, — ее звонкий смех раздражает, — ладно, не смотри на меня так. Я отвечу. Но могу и я у тебя кое-что спросить? — Сугуру кивает, — это то, почему ты стал шаманом? Почему им остаешься? Правда? Только это? — Длинноволосый шаман молчит. Ему и не нужно отвечать. Иери не сдерживает смешок, — забавно. Очень забавно. Ты, наверное, еще думаешь, что раз решил однажды стать шаманом, то не имеешь теперь права отступать, — Гето хмурится вместо ответа, и она прикусывает язык, чтобы не засмеяться, — извини, но это звучит для меня по-детски. Сугуру стискивает зубы, отмахивается от нее раздраженно. Снова сжимает руки в кулаки. Злость, побежденная материнской заботой, поднимается в нем с новой силой, недостаточной еще, чтобы встать и уйти, но чтобы… Чтобы что? — Я не нуждаюсь в твоем одобрении, — он шипит, будто одержимый проклятием, — и не то чтобы мне нужно было чье-то понимание, если на то пошло. — Так теперь, значит, никто тебя не понимает? Кто ты, обиженный ребенок? Сугуру открывает рот, но вместо грубых слов изо рта его вырывается только сухой кашель. Голова кружится. Он снова чувствует тошноту. Секо вздыхает, гладит его по спине свободной рукой, пока другой достает из пачки еще одну сигарету. — Такое отношение… разве оно не сводит с ума? — Она спрашивает тихо, когда кашель друга стихает, — знаешь, мне кажется, что ты относишься к этому слишком серьезно, — Секо пожимает плечами, когда парень переводит на нее вопросительный взгляд, — это просто работа, да, жизни людей зависят от твоих действий, но это все еще работа. Не вся твоя жизнь, не единственная причина твоего существования. Подумай вот о чем: если пожарный решит уволиться с работы, он не будет ответственен за жизни тех людей, чьи дома загорятся после его отставки. Это очевидно, верно? Тогда почему с шаманами это не работает так же? Наш долг — это еще не все, ты ведь понимаешь? Я не альтруистка, чтобы ради спасения чужих жизней жертвовать своей, и я никогда не желала ей быть. Никогда не была даже обязана, — она кладет руку на напряженное плечо друга, сжимает его крепко, — жизнь — не манга, и шаманы — они не герои. Мы не герои. И ты, Сугуру, не герой. — Я не пытаюсь быть героем. — Тебе и не нужно, — на ее губах, скрытых за сигаретным дымом, улыбка, в голосе сожаление и забава собираются в несвойственную ей нежность, — я всего лишь говорю о том, что проклятия никуда не исчезнут даже после нашей с тобой смерти. Не нужно мучать себя, чтобы угодить своим принципам, которые не имеют ничего общего с реальностью. Обычные люди теряют жизни, шаманы теряют жизни, — Секо выдерживает долгую паузу, может, решает не говорить, но в последнюю секунду сдается. Кладет голову ему на плечо, тычет пальцем в бок, — Сугуру, в поисках правильного не потеряй и ты свою, хорошо? — Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Не знаю, — улыбка Иери становится шире, — мне просто интересно, хочешь ли ты на самом деле всем этим заниматься. — Хватит, — он умоляет, не признавая поражение, но не имея больше сил на споры, — я просто устал. — Это так? — Она усмехается, и холодная жестокость на несколько секунд возвращается в ее глаза, — Яга-сенсей устал из-за подготовки к повышению, я сегодня устала. Ты, Сугуру? Я не думаю, что ты устал. — Тогда что со мной? — Только тебе это известно. И ты никому не доверяешь, так что мне остается только догадываться. Хочешь услышать мою догадку? — Гето кивает, и она улыбается так, будто победила, — ты перегорел. Ты задыхаешься. Может, сильнее, чем даже Нанами. — Нет, — из последних сил качает головой, — нет, это не так. Мне просто нужно время, — повторяет, даже когда подруга поднимается на ноги, уходит далеко вперед, оставляя его ответ без внимания, — нужно время, немного больше времени. Время действительно помогает. Становится проще. Все еще болит. Никогда, наверное, не перестанет, но спустя месяцы, которым давно потерял счет, фантомные раны уже практически не ноют, боли остается ровно столько, сколько может выдержать его тело. Все еще много. Наверное, даже слишком, но теперь он знает и искренне верит, что время — местная анестезия, и однажды благословенное онемение охватит его разорванное сердце и душу полностью. Это не победа, едва ли она — вместе с чувствительностью он теряет кусочки себя, деформированные и атрофированные, они откалываются от его души, жестоким напоминанием об утраченном оставляя за собой зияющую пустоту и не более. Так не может продолжаться вечно — подобные ресурсы ограничены и не имеют свойства восстанавливаться, без тех кусочков Гето Сугуру погибнет, а на замене — одно и то же лицо, одно и то же имя, но незнакомец в зеркале и в глазах самых родных. Может, его душу уже не спасти, но заполнить оставленные в душе пустоты все еще возможно, он знает. Заполнять просто нечем — его руки крепко сжаты в кулаки и зубы стиснуты так, что челюсть сводит. Сугуру не станет тянуться за помощью и не попросит ее, даже если этот неразумный отказ станет его погибелью. Не может попросить, не хочет, чтобы даже один человек знал о том, что с ним происходит. Что он должен сказать им? Как он может рассказать? Сугуру — проигравший. Сугуру проигранный. Миру, себе, проклятиям. Это всегда они. В самом начале его пути и в конце концов. Снова, снова и снова. Руки, крепко сжатые обычно в кулаки, раскрываются лишь для проклятых духов, преобразованных в черные шары, которые проглатывает, с трудом справляясь с тошнотой, а после — холодом, заполняющим каждый уголок тела. Сугуру замерзающий. Глаза Хайбары добрые и улыбки на его детском лице сияют ярче солнца. Его настроение — самые теплые дни в году. Его звонкий голос и простодушные глупости, прерываемые только веселым смехом, согревают даже покрывшиеся толстым слоем льда уголки души Сугуру, день за днем проигранной внутренним демонам, и он пользуется этим бессовестно. Сугуру негодяй, бесстыжий вор. Хайбара Юи наивный, глупый до жути ребенок. Он ищет одобрения у Гето, наслаждается его компанией так, будто шаман все еще чего-то стоит (будто стоил когда-то), хвалится умением различать хороших и плохих людей, но делится своим теплом с отвратительнейшим из них, не догадываясь о демонах в чужой душе, что страшнее проклятий. Хайбара младше всего на год, но расстояние между ними огромное настолько, что не посчитать даже спустя сотни лет, и все равно Сугуру остается рядом с ним, слушает рассказы о семье, средней школе и мечтах, которые подросток с уверенностью, присущей только самым наивным, клянется воплотить в реальность, и сам мечтает дотянуться. Расстояние между ними — выбитые вместе с розовыми очками глаза и представление о жизни, это широко раскрытые глаза совсем еще маленькой девочки, что должна была прожить счастливую жизни, девочки, которая ему доверилась и протянула руку. Девочки, чьи мертвые глаза возвращаются к нему в кошмарах практически каждую ночь. Это трагично настолько же, насколько смешно. Сугуру всегда знал обо всем этом — уродство мира, его жестокость и несправедливость, и все равно только в секунду, когда реальность коснулась его самого, он почувствовал всю их мощь, дрогнул под их весом. Гето ведь знал. Знал об уродливой стороне жизни, когда собирался стать шаманом, и пусть для него не существует дороги обратно, все равно одной трещины в его идеально выстроенном видении мира было достаточно для того, чтобы душа наполнилась сомнениями и вопросами. Обязанности. Правила. Причины. Смысл. На земле разведена грязь, и они втоптаны в нее ногами монстров. Ногами людей. Людей, которых обязан защищать. Тех же людей, которые радуются смерти ребенка. Сугуру опускается на колени — перед ними, перед миром, закатывает рукава и копается в грязи в поисках нерушимых основ, на которых собственную мораль построил. Смысл. Причины. Правила. Обязанности. Испачканы ужасно, но они все еще там, все еще способны вести его вперед. Руки Сугуру окрашены красным. Он смотрит на них, не моргая, пока осознание желчью нескольких сотен проглоченных проклятий собирается во рту. Эта грязь — кровь и слезы. Это не грязь. Кровь и слезы. Не только Рико, но тех, кто пожертвовал жизнью ради спасения людей, на это не способных. Это шаманы. Шаманы. Все мечтали когда-то и любили, плакали и смеялись, дурачились, злились. Они жили, и свои жизни они потеряли. Потеряли в окружении не семьи и друзей, но проклятий. Потеряли в страхе, в боли и сожалениях. Потеряли. Нет, это не так. Никогда не было. Шаманы не теряют жизни, они их отдают. И ради чего? Ради кого? Ради людей. Люди. Это всегда они. Чертовы люди. Слабые, жалкие, недостойные обезьяны. Недостойные. Недостойные. Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Сугуру хочет, чтобы Хайбара снова сел рядом и поделился ответом. Юи наивный, глупый до жути, едва ли задумывается над вопросами больше пары секунд, но дело и не в ответах его вовсе. Глаза мальчика наполнены теплом, которым он делится с каждым встречным — даже недостойным, и это тепло, свет, который излучает его добрая душа, пробивается сквозь демонов, день за днем поглощающих рассудок Сугуру, рассеивает привнесенную ими темноту и остается блеском в глазах, тенью улыбки на губах Гето. Хайбара не думает о смысле существования и устройстве мира, чрезмерно и без всякой причины к ним жестокого, он говорит, что просто рад делать то, в чем хорош. Улыбается. Так… так просто? Так глупо, и все равно Сугуру чувствует, что может дышать. Ему нужно, чтобы младший повторил, сказал все то же самое, но обязательно с улыбкой. С улыбкой, которая каждый раз при встрече на его детском лице сияет ярче даже солнца. До сегодняшнего дня. Сегодня это сияние потухает. Труп Хайбары на столе холодный, растерял тепло еще по дороге до школы. Сугуру накрывает глаза Юи рукой, и чувствует, как сквозь ранки от оторванных заусенцев на пальцах холод, который этому ребенку никогда не должен был принадлежать, пробирается в него, занимает каждый доступный уголок, навсегда морозит раненное сердце и все, что осталось от души. В комнате тихо. В голове Сугуру стоит вой, но опущенные плечи даже не напряжены — благословенное онемение, проклятое онемение. На стуле немного дальше разваливается по частям Нанами. Не мог пройти и несколько дополнительных шагов — Гето тот, кто протянул ему тряпку, теперь прижатую к глазам. Кенто поджимает губы, стискивает зубы с безумной силой, неизвестно как сохранившейся в ноющем от боли теле, и дрожит так чудовищно, будто и в этот летний день зимние ночи живут у него под кожей. Это то, что сделала с ним смерть его единственного друга, Сугуру догадывается. Он не спрашивает. Не хочет знать наверняка. — Можешь отдыхать, Нанами, — он говорит, не оборачиваясь даже в его сторону, накрывает голову мальчика на столе простынью, но не выпускает ее из рук, — Сатору займется этим заданием. — А мы не можем все на него оставить? Кенто поджимает губы так сильно, что с трудом слова проговаривает. Сугуру не отвечает. Он не бросается на защиту лучшего друга, не объясняет блондину очевидные истины. Не тогда, когда Кенто только потерял своего. Не тогда, когда имя Сатору собирается на его собственном языке незнакомой горечью. — Черт побери, — Нанами рычит, оттягивает волосы с силой, — черт побери, черт побери. Блять. С меня хватит, — не может сдерживаться больше ни секунды — громко всхлипывает, срывает с лица тряпку, — я бросаю школу, я не буду больше… Я не могу больше. Простынь выпадает из ослабевших рук Гето. Он оборачивается медленно. Покрасневшие от плача и напряжения глаза полны слез, Кенто не может даже справиться с дрожью, но смотрит так, будто готов к сражению, в котором не проиграет, даже если победа будет стоить ему жизни. Они никогда не были друзьями, Кенто при любой возможности избежать совместных обедов предпочитает компании старших хорошую книгу, но отношение Сугуру к обязанностям шаманов и к тем из них, кто обладает силой, но отказывается ее использовать, — это что-то, что каждому о нем известно. Не раз ссорился из-за этого с упрямым Сатору, загорался яростным недовольством и злостью, но теперь он не чувствует ничего подобного. Давно уже перестал. Гето подходит вперед, и Нанами напрягается всем телом, будто раненный зверь, загнанный в угол, прижимается спиной к стене. Рука старшего поднимается, но только чтобы остатками тепла, сохранившегося все же глубоко в сердце и собранного теперь в ладонях, согреть его дрожащие плечи. — Я сам расскажу директору, если хочешь, — пока одной рукой он продолжает сжимать плечо, другой Сугуру скользит вниз по чужому предплечью, берет крепко за руку и помогает подняться на слабые ноги, — уходи сейчас, собери вещи и сразу же уходи. Блондин смотрит на него так, будто видит впервые. — Что ты… — Хочешь остаться с ним наедине в последний раз? По его лицу катятся слезы, пока глаза потерянно рассматривают все вокруг, будто рассматривает впервые или просто страшно боится однажды забыть. Нанами смотрит на труп Хайбары, укрытый белой простыней, снова переводит взгляд на Сугуру. Качает головой, скрывает плач тяжелым кашлем. — Тогда иди, — помогает подростку развернуться лицом к двери, толкает его в спину один, два, еще несколько раз, пока чужое тело не обретет достаточно силы, чтобы двигаться вперед самому. Вспоминает слова Секо. Отталкивает их все так же упрямо. Гето остается на месте, не двигаясь и не дыша, пока спина Нанами не скрывается за поворотом. Снова становится тихо. Сугуру глубоко вздыхает, бросает взгляд на труп. Юи уходил на задание с широкой улыбкой, обещал привезти с собой сувениры. Привезли даже не все его тело — ниже пояса ничего не уцелело, и даже эта его половина будет уничтожена, чтобы избежать риска возвращения проклятым духом. Это то, что ждет однажды каждого из них. Сугуру всегда это знал. От этого не проще. Миссия даже не была завершена, смерть Хайбары — бессмысленная смерть, еще одна среди сотни таких же, ничего в итоге не стоящих. И жизни, потраченные в бесконечных битвах и заданиях вдали от дома, жизни, о которых не вспомнят, может, не узнают даже те, из-за кого их лишились. Хайбаре было семнадцать лет. Ребенок сердцем, ребенок по закону. Вся жизнь впереди. Жизнь, полная желаний, обещаний и улыбок, сияющих ярче солнца. Шаманы мрут за людей как мухи — вот он, марафон под названием шаманизм. У него никогда не будет конца. Сколько жизней он забрал и сколько еще заберет в будущем? Никто не посчитает. Никто не станет считать. И ради чего? Ради кого? Почему? Вопросы без ответа и океаны из крови спасителей, лишенных спасения, — вот он, марафон под названием шаманизм. Марафон под названием шаманизм. Есть ли под ним что-то, кроме трупов самих шаманов?