Тени перед чертой

У каждого есть свои тайны. У Арахны их до недавнего времени не было, но вот теперь она крадется за дознавателем по улицам среди Коллегий, не зная, что он ее уже давно заметил. Звание дознавателя располагает к этому. А вот у Лепена тайны были уже давно. Конечно, самая важная сводилась к Арахне, к его чувствам к ней, к ревности, которая рождалась в нем от одного ее присутствия где-то со Сколером, Ависом или случайным знакомым. Но сейчас эту тайну он сам выдал и это не ознаменовало конец мучений, как почему-то рисовалось в его мыслях, а напротив — родило новые. Теперь Арахна, зная его чувства, просто отказывалась признавать их. И не хотела даже сама признаваться, хотя, очевидно было, что ей никогда не найти никого, кто дорожил бы ею также, как Лепен. Лепену это было, во всяком случае, очевидно. А вот Арахна упрямилась. И, раздражая его, а, может быть, просто играясь, она теперь приплетала в свою жизнь то Мальта, то Эмиса. и если с первым Лепен ничего пока не мог сделать, то мог решить о втором. И тут на помощь ему пришла другая тайна. В Секции Закона долгое время властвовала некая надежность и устойчивость. Все работали чаще всего с теми, с кем привыкли работать и так, как привыкли. Застой, губивший Мару, вынуждающий крестьян искать справедливости то там, то тут силой, а городских жителей выживать, не касался части столицы, где располагались Секции Закона. Расширялась численность дознавателей и судей, но несущественно. Бюджет был примерно одинаковым, а если и происходил какой-то скандал или ссора между двумя Коллегиями закона, то обсуждались эти события еще долго. И даже дни тянулись одинаково и серо, как одеяния Дознания. Лепен ненавидел Дознание. Но устойчивость службы не могла не свести его с одним из дознавателей в близкое знакомство. Регар чаще всего взаимодействовал с Дознанием, а Арахна, хоть и считалась его заместителем, замещала его, скорее, в бумагах, и работала уже с теми, кого передавал ей Регар. А Сколер и Лепен не пользовались такой привилегией и были лишены Регаром такой заботы о себе. Им пришлось контактировать (и много) с дознавателями и прошло определенное время прежде, чем произошло некоторое мирное соглашение. Лепен скрывал это. В отличие от Сколера, который поддерживал шутки о дознавателях и мог позволить себе не больше, чем оскорбительную карикатуру на них, Лепен всячески демонстрировал ненависть к этой Коллегии, потому что видел, как презирают дознаватели и Регара, и всех палачей разом, хоть и не могут без них обходиться. А еще Лепен злился на самого себя, застрявшего среди палачей, не имеющего перспектив, когда как карьера в Дознании была бы роскошнее. Но тогда Арахна не поняла бы его. Чтобы не иметь в себе зависти, он научился ненавидеть. Дознавателя, с которым работал Лепен чаще всего, звали Персиваль. Это был представитель классической внешности дознавателя — высокий, худой, с тяжелым взглядом, незаметный, в вечном своем быстром шаге и рваный в движениях. Но воспитан и обучен он был уже как-то по-новому и смотрел с какой-то иронией на жизнь, и даже ненависть Лепена веселила его. Поначалу они молча обменивались документами и преступниками. Лепен забирал себе тех, кого надо было допросить и казнить, и возвращал либо бумагу о казни, либо преступника, признавшегося (чаще всего). Понемногу они перешли на сухое приветствие и прощание. Затем, как-то даже Персиваль спросил о делах Лепена, заметив (ох уж эти внимательные ко всему дознаватели!) определенные следы бессонницы на лице палача. Потом они и вовсе стали переговариваться о мелочах. Однажды, правда, это неловкое знакомство чуть не закончилось. Арахна вышла из Коллегии палачей, когда Лепен шел вместе с Персивалем туда, и Персиваль столкнулся с Арахной. Позже Персиваль сказал: -Красивая девушка, — чем заработал гнев во взгляде уже тогда истерзанного Лепена. Заметив этот гнев, дознаватель кивнул: -Понял, не бойся, больше даже не взгляну. Их нельзя было назвать друзьями или даже приятелями. Это было деловое сотрудничество. Но, как и во всяком сотрудничестве, которое длится достаточно долго, они, узнавая друг друга, сталкиваясь с методами своих и сторонних Коллегий, понемногу стали обладателями некоторых тайн… Тайны эти включали мелкие допущения в работе, ошибки и провалы, которые, вроде бы и не критичны, чтобы доносить о них начальству, но неприятны. Так, например, однажды Лепен не рассчитал и сломал ногу одному преступнику во время допроса, хотя у Персиваля было четкое указание: преступник должен сам идти! Лепен уже приготовился к разносу со стороны Персиваля и жалобе Регару, который, в свою очередь, явно устроил бы и свой разнос, но Персиваль неожиданно успокоил: -Ничего, бывает. Признание у нас. -Но как он пойдет на эшафот? — не понял Лепен. -Привяжем ему опоры по бокам, наденем одежду поплотнее, и помощники затащат его…никто ничего не узнает. Никто ничего и не узнал. В ответ на эту любезность, Лепен допустил следующую: когда Персиваль где-то потерял ведомость по учету прибывших из одной части маары в другую преступников, Лепен позволил ему снять копию с ведомости, хранившейся у Регара. Регар, конечно, ничего не знал, и отвлечь его было нелегким делом, но Лепен выручил дознавателя и тот оценил это. Это было расчетливое сотрудничество, которое накручивало все больше и больше слоев. Пять лет знакомства сделали Лепена и Персиваля завязанными друг на друге. Это не отразилось никак на ненависти Лепена к дознавателям и на иронии Персиваля к жизни, но сложило определенный мотив и сплело определенную тайну. Лепен, в самом деле, попытался сначала следовать за Арахной, но его отвлекла непонятно откуда взявшаяся Иас, схватившая его за руку и рассказывающая какие-то очередные сказки. -Мне обещали выплаты в скором времени! — радостно вещала она, как будто бы не было в ней больше горя. — Скажи это, Лепен, скажи это Арахне! Лепен что-то бросил ей в ответ неразборчивое и начисто забыл просьбу Иас, едва огляделся по сторонам и заметил, что Арахна исчезла. Он метнулся влево, но едва не был сбит каким-то представителем Коллегии Письма, который выбирал узкие проулки для своих редких прогулок, потому что не мог долго ходить, за что и был разжалован в Коллегию Письма на дожитие. Тогда Лепен метнулся вправо, но и там было как-то запружено, слишком много народу высыпало. Позже Лепен узнал, что в тот день заседала со всеми представителями Секция Городского Устройства, что и создало толпу. Лепен остался стоять дурак дураком и решил действовать в другом направлении. Он подумал, что если не удается ему защитить Арахну открыто, получить ее любовь и признание совершенно явно и просто, то надо создать иллюзию того, что это будет только ее выбором. Путь лег в Коллегию Дознания. Сегодня ему уже пришлось там побывать, правда, не по своей воле, а ради Арахны, но Лепен уже давно многое дело ради Арахны. Он откладывал большую часть своего жалования на будущую жизнь с ней, рассчитывая перебраться с нею из Коллегий в городскую черту и самому продолжить службу в Коллегии Палачей или ином месте. Ее до работы Лепен допускать не очень и хотел в дальнейшем, полагая, что с нее хватит — после рубки голов, повешения и сожжения, пусть она сидит дома. Да и ему спокойнее будет, что Арахна точно его ждет и точно только с ним. Своими планами Лепен ни с кем не делился, вынашивал их в своем сердце, хранил надежно, как великую ценность, потому что кроме этих планов у него не было ничего — в реальности Арахна бежала даже от разговора с ним, а в мечтах и в планах — была хозяйкой в общем доме. Дойти оказалось быстро, но вот ждать, пока дежурный дознаватель, уже видевший сегодня появление Лепена, вызовет, наконец, Персиваля и пока спуститься сам Персиваль — было долго. Дознаватель не ждал прихода Лепена. На данный момент он расследовал дело о паре краж и не довел их до конца, делами же Талена и Ависа Персиваль не занимался. Вдобавок, он готовился к проверке, которая неожиданным горем легла на Секции Закона, затронув Дознание и Судейство и, странным образом, миновав пока Палачей. Впрочем, чего их проверять-то? Что они…голову не ту отрубят или топор украдут?! Так это же додуматься надо, а Регар держал все документы в полном порядке и готов был в любой день предоставить полный отчет о своих действиях и о действиях своих палачей. О служебной деятельности своих палачей, как оказалось. -Что случилось? — спросил Персиваль, проигнорировав приличие и приветствие, подобающее служителям одной и той же секции, да и просто людям. -Поговорить надо, — Лепен был спокоен. Он уже все решил. -Срочно? — Персиваль любил поговорить, как и всякий дознаватель, но не сейчас, когда горели все цифры, и когда эта проверка…далась она принцу Мирасу! Сидел, ничем особенно не интересовался, и вот — снизошло откровение. До каждой цифры заставил поднять данные. Заставил-то он глав Коллегий, а те, в свою очередь, своих подчиненных… А оно не сходится! Вот сходилось, сходилось, и разошлось. И не на одного-двух человек, а уже на десять или пятнадцать. И непонятно, решительно непонятно. Как это произошло, если каждый сезон отчеты совпадали идеально. Кто этот маг, кто этот служитель рыцарей Луала который цифры подгонял столь ровно — еще предстояло выяснить. -Хотелось бы. -Ладно… Персиваль сделал знак следовать за собою и Регар, зная, что отступления не будет, двинулся следом, осторожно обходя дальним шагом дежурного дознавателя. Кабинет Персиваля был самым обыкновенным. Порядок и беспорядок мешались в нем с удивительно чутким равенством. Порядок не доходил до абсурдности, как в кабинете Мальта, но и до разброса, как у Талена — тоже. -Ну? — Персиваль по старой дознавательской привычке закрыл за Лепеном дверь и пригласил его сесть. — Я тебя слушаю. В своем уме Лепен представлял это иначе. Персиваль, услышав его речи, должен был немедленно ему помочь избавиться от Эмиса, но оказавшись в его кабинете, Лепен подумал, что, возможно, слегка переоценил свои фантазии. -Ну, у нас новый ученик… -Вместо Сколера, мои соболезнования, — кивнул Персиваль. Он уже знал о наличии нового ученика, эта новость не могла пройти незамеченной. — И ты из-за него здесь? -Я думаю, что он преступник, — Лепен постарался отвести взгляд от Персиваля, но тот расхохотался, и это заставило Лепена взглянуть на дознавателя: -В семье не без урода?! Был нормальный, а как стал четвертым человеком в вашей семейке, оказался преступником? -Я подожду, — Лепену стоило большого труда не разозлиться. -Ладно, — присмирел мгновенно Персиваль. — Ну и какой он преступник? -Вор, — спокойно отозвался Лепен. Персиваль любил загадки. Это когда-то и заставило его стать дознавателем. гибкий ум, позволяющий складывать самые мелкие детали в картинку, всегда восхищал его и, несмотря на все уговоры отца и матери, которые пророчили ему блестящую военную карьеру, Персиваль стал дознавателем. Сейчас Персиваль решал загадку. Ему потребовалось около минуты, чтобы спросить: -Тот…ну, ваш новенький, похитил сердце твоей ненаглядной Арахны? И ты думаешь, что обвинение избавит тебя от соперника? Нет, прости. Не похитил! Может похитить? Есть предположения? Отпираться было бесполезно, и Лепен признал: -Да. -Это не то преступление, — вздохнул Персиваль, — если была бы хоть какая-нибудь улика, хоть что-нибудь… Он не договорил, развел руками. -Он жил на улице! — резко промолвил Лепен, не желая отступать. — Бард. Наверняка и памфлетист. Уверен, если покопаться в его жизни… -Это уже интересно, — признал дознаватель, — но, опять же, без свидетельств и улик. На одних предположениях? Нет…с таким же успехом я могу обвинять тебя в том, что ты заговорщик против герцога Торвуда, ведь ты жил и дружил в одной Коллегии с преступником Сколером. Это все? -Но что-нибудь! Лепен не знал, что именно он хочет получить от Персиваля. Одно то, что тот его не выставил и не начал на него орать за саму идею обвинения невинного, уже стоила дорого, но Лепен не унимался. Персиваль был его единственной надеждой избавиться от Эмиса законным путем. Персиваль, видя отчаяние Лепена и предполагая, что тот будет ему в дальнейшем очень обязан, призадумался. Он любил загадки, и это сделало его человеком определенного склада ума: теперь он пытался представлять картинку целиком и разбивал ее по кусочкам, чтобы понять, как именно разбивать, кем и когда, чтобы получить желаемое. Персиваль желал повышения. Он хотел быть Главой Коллегии Дознания, но был очень хорошим дознавателем, что исключало такую возможность, ведь каждый наставник внутренней иерархии Коллегии понимал, что если допустить профессионала до более крупного поста, то тот может указать на чью-нибудь некомпетентность. К тому же, преступления же тоже нужно расследовать, а наставники всех уровней увязали больше в бумагах… Которые, к слову, сейчас не сходились. Да и Персиваль знал, что не сойдутся. Более того, он надеялся, что в скором времени будет проверка, подобная той, что сейчас пугала всю Секцию Закона и намеренно закладывал неправильные данные, точно зная, что наставник его проверять не будет, ни его ни других дознавателей, а просто сдаст, выдав их общий отчет за свой. И это значило, что когда вскроется несоответствие для принца Мираса — полетят многие должности и тут бы выслужиться не кражей, а чем-нибудь покрупнее, как тот проклятый Мальт, разом отхвативший два громких дела: против Судейского выкормыша и против своего же дознавателя. Одно дело — и, Персиваль не сомневался, долгожданное повышение. Одно дело весомее краж, что, как назло, попали к нему на стол в самые роковые дни. Так как Персиваль молчал и никуда его не гнал, Лепен догадывался, что вопреки словам дознавателя, не все потеряно и есть что-то, пусть непонятное, но ведущее к заветной цели. -Слушай, — медленно заговорил Персиваль, все еще обдумывая свое, — ты понимаешь, что будет, если вскроется? -Ничего не вскроется! — Лепен сам не знал, как это все скрыть, хотя бы по тому, что не знал, что входит в загадочное «это», но был уверен, что скроет. Все, что надо и всех, кого надо. -И ты понимаешь, — уже увереннее продолжал Персиваль, — что ты будешь мне за это очень и очень обязан? -Всем, что у меня есть и будет! -И если нас все-таки поймают… -Я все возьму на себя. Это я ввел тебя в заблуждение. Я и только я. — Лепен был само вдохновение. Готовый на все, в эту минуту он был преданным псом Дознания, рабом своих мечтаний и ревности, которая когда-то давно родилась из светлого и нежного чувства к Арахне. -Тогда…- Персиваль уже был готов рискнуть. Он видел, как строят карьеру другие дознаватели и злился, что не может следовать за ними, и сейчас, когда оставалось немного. Он предвкушал свой триумф и упивался властью над этим человеком, который был подвержен непонятному для Персиваля чувству. Сам Персиваль никогда и никого не любил, включая себя. -Тогда бери бумагу, чернила и перо! Лепен, готовый сорваться по любому слову и даже жесту Персиваля, рванулся к его столу и, судорожно вытащив чистый лист бумаги, едва не сломав перо в сильном сжатии и слегка испачкав пальцы о чернила, которые дрогнули при грубом открывании, замер, вопросительно глядя на своего благодетеля. -Ну? — подбодрил его Персиваль. -А…что писать-то? — Лепен растерялся, разом став из палача мальчишкой. -Луал и Девять рыцарей! — Персиваль вознес руки к потолку, но Луал, если и слышал дознавателей. То только когда они простирали руки к небу, и в ответ осталась только тишина. — Пиши, что ты, представитель Секции Закона, Коллегии Палачей просишь о проверке всех членов своей Коллегии на приверженность… -Всех? — испугался Лепен. — И Ара? -Кого? А. да, всех. Не дрожи, того, чего не надо, мы не найдем. Вернее, того, что совсем не надо. То есть, того, что…ой, пиши! — Персиваль с досадой махнул рукой. — Пиши, а не то я передумаю. Лепен торопливо скрипел пером, его пальцы дрожали, и перо грозилось сломаться, но он выводил старательно, покоряясь воле своего благодетеля. -Написал? — Персивалю самому не терпелось приступить к своей работе, но он усиленно изображал, что ему все равно и в нем только снисхождение к Лепену. Но человек, в котором есть разум и внимание, заметил бы без труда, что все это снисхождение и равнодушие — маска. Но Лепену было не до этого. -Записал? — ласково спросил Персиваль. — хорошо. Дальше. Так… на приверженность к заговору против ближайшего друга короля — герцога Торвуда. Лепен дрогнул. Взглянул с опаской. -Пиши, — успокоил Персиваль. — нам нужен факт покушения, покаяние заговорщика, улика или свидетельство, но сойдет и донос. Просто так мы не проверяем…пока. Дознаватель усмехнулся. -Но я не доносчик! — возмутился Лепен. -Ты много хуже, — согласился Персиваль. — Но эта твоя девица нужна тебе или нет? Лепен покорно продолжил писать. -Опасаясь мести, — вдохновенно диктовал Персиваль, взяв деловой тон, — со стороны соратников заговора, я прошу Дознание и Судейство сохранить мое имя в тайне и не использовать его нигде, кроме официальных документов. Написал? Число, подпись. -Что дальше? — внутри Лепена бушевало странное море. Оно наполняло его ядом, но и успокаивало этим же ядом. Он верил, что поступает правильно — надо было только убедить в этом совесть. -Дальше…запечатай конверт. Подпиши, что в Дознание. Причем…мне. Сунь в общий разнос. Понял? Только чтоб никто не видел. Затем веди себя спокойно. Персиваль потер руки и кашлянул: -А ведь, вообще-то, если мы придем и ничего не найдем…хм, хм! Ты знаешь почерк Эмиса? -Нет, он ничего не заполнял, — Лепен смотрел на Персиваля с мольбой. -А и неважно! — Персиваль быстро выхватил другой лист, примерился и левой рукой, хотя отродясь был правшой, написал несколько строк, затем протянул лист Лепену. — ну как? -«Предлагаю покончить с г. Торвудом до луны. Так продолжаться не может. Подписание мира на носу», — прочел вслух Лепен и уставился на дознавателя. -Ну? Что смотришь? Скажи хоть слово! -Это слишком…- Лепен поморщился, подбирая слово, — нарочито. -Для идиотов, — согласился Персиваль. — Подсунь эту записку ему куда-нибудь в карман, как будто бы он получил ее, но не смог вовремя избавиться, а тут и Дознание! -Глупо, — не согласился Лепен. -есть идеи лучше? — поинтересовался Персиваль. -Ладно…- палач взял записку и письмо, написанное своей рукой. -Тебя тоже будем проверять, так что — припрячь, если есть чего, — посоветовал дознаватель в полном дружелюбии, которое было не меньше, чем издевательством. -А как я ему подброшу? -Ну, придумай что-нибудь! Он ходит в мантии палача? -Нет, он не палач. У него завтра первая казнь с Арахной. Он помощник, и… -Ну и сунь туда, — предложил Персиваль. — И вообще…не рассиживайся здесь. Мое дело предложить, твое дело — выполнить или нет. и помни, что ты мне обязан, очень обязан! Лепен, чувствуя, как в его груди зарождается тепло, поднялся. Он вышел из кабинетов Дознания весьма и весьма довольный собой. Единственное, что тревожило его — необходимость незаметно подложить глупую записку Эмису. В успех Лепен не особенно верил, записка казалась ему слишком нарочитой. Он не знал еще, будучи обычным палачом, что бывают такие часы, когда самое нарочитое принимается за истину с воодушевленной радостью. Сам Луал, казалось, благословлял Лепена. Без малейшей проблемы ему удалось подложить письмо в общий разнос и не быть замеченным. Вернувшись же, он застал мрачную картину готовящегося к завтрашней казни Эмиса, который не знал, как и что происходит обычно на казнях, закрытые двери кабинета Регара и отсутствие Арахны. Последнее встревожило не на шутку, но Лепен отвлекся. Присев рядом с Эмисом и, стараясь казаться дружелюбным, спросил: -Волнуешься? -Если честно, мне не доводилось рубить головы, — признался Эмис. -Я помню свою первую казнь. Меня потом стошнило. -Это мне должно помочь? -Ну, если не стошнит, ты уже справился лучше, чем я. Лепен был само обаяние и поддержка. Эмис не повелся. Он уже понял, что это не самый лучший человек в его жизни. Вдобавок, в отличие от Арахны, Эмис видел, как далеко ведет ревность путь Лепена, но как человек еще неопытный, не полагал, что дорога эта должна прийтий к нему. -Больше всего меня угнетает форма. Регар говорит, я должен быть в ней. -Да, — Лепен напряженно улыбнулся. Он точно знал, что подбросит записку сегодня же в карман мантии. — Приведи ее в порядок. -Уже привел. Висит, — Эмис кивком головы указал на мантию, которую Лепен сразу и не заметил на спинке кресла.