Вчера

Арамис намеренно не уточнил, должен ли он хранить верность с той поры, когда Атос увезет его в Бражелон, или с момента, когда сапфир окажется на его безымянном пальце. Это позволяло ему лавировать между пунктами их устного договора, который, положа руку на сердце, Арамис был ещё не готов подписать даже мысленно. Он знал, что любит Атоса более остальных - гораздо больше, чем герцогиню или графа, и просто больше - некоторых из его бывших пассий, но отдавать всего себя одному человеку - для этого у Арамиса не хватало отчаянности, и было слишком много себялюбия. Он готов был притворяться, что принимает все условия - ради успокоения самого Атоса и ради мира в их отношениях, но кольцо на пальце, непрестанно глядящее на него большим прозрачным фиолетовым глазом, напоминало ему о его самообмане. И всякий раз, когда голубые глаза задевали взглядом непривычный пока сапфир на его руке, мир будто становился теснее, а яркие прежде краски тускнели и блекли. Как-то сами собой стали возникать караулящие вторые мысли, предупреждавшие его намерения. Если раньше он не стал бы задумываться, подойти ли к этой милой девушке, не позаигрывать ли с ней, пока ждёт друзей, а просто шел и делал, то теперь он невольно размышлял, удобно ли это, стоит ли и успеет ли он за это короткое время склонить ее к свиданию (впрочем, подобные последней мысли и прежде приходили к нему, но тогда они имели исключительно развлекательный и азартный характер). Если раньше, приметив среди мужчин симпатичное лицо и встретившись с ним взглядом, Арамис в порядке своей привычки будто бы на пробу адресовал ему свою чарующую улыбку, то теперь его чуть ли не охватывал страх, что этот почти невинный жест вызовет в последствии массу хлопот. Если раньше он быстро разбирался, как кому пожать руку, не внести ли в это пожатие дополнительный смысл, придав мягкости или чувственности, не заглянуть ли при этом значительно в глаза, то теперь Арамис казался рассеянным, поскольку слишком много задумывался и пропускал верный момент, чтобы что-то из этого осуществить. Кроме этих примеров, была ещё масса подобных, одинаково мешающих ему жить. В своей привлекательности Арамис не сомневался, но всякий раз, когда дело доходило до флирта, что-то не давало ему вести себя свободно как прежде, и это "что-то" страшно угнетало его. Рассеянность и излишние внутренние рассуждения начали проявляться везде - в простых разговорах с друзьями, на тренировке, во время обеда, на службе и так далее, и все это вместе было невыносимо. Арамис во что бы то ни стало хотел вырваться из-под гнета этого сапфира хотя бы единожды - а дальше все пойдет само собой, так ему верилось. - Д'Артаньян, - позвал он в один из дней, твердо решив разобраться с властью своего кольца. Они были тогда в особняке де Тревиля, и дверь в комнату, где они скрывались прежде, была приоткрыта - их тайное место пустовало. Арамис указал на дверь глазами и сластолюбиво улыбнулся. Д'Артаньян покраснел, но не сдвинулся с места. Неподалеку стоял Атос и, ни о чем не подозревая, разговаривал с кем-то из мушкетёров - его вид сильно смущал гасконца. - Я не могу, - сказал д'Артаньян одними губами, и Арамис чуть ли не закатил глаза. Что же, подумал он, делать нечего, ему придется наказать д'Артаньяна за его маленький ненужный каприз - даже если в борьбе с кольцом это никак не поможет. Он подошёл к Атосу и незаметно дотронулся его руки нежным касанием, очаровательно улыбнулся мушкетерам стоящим рядом и спросил разрешения забрать у них Атоса - те не возражали. - У вас ко мне дело, любезный Арамис? - заинтересованно спросил Атос, держа его под локоть, когда они проходили рядом с д'Артаньяном. - Я все расскажу, мой милый, - пообещал в ответ своими красивыми глазами Арамис и снова слегка пожал ему кисть своей маленькой нежной рукой. Д'Артаньян помнил ее мягкость и тепло, и невольно представил, как сам в упоении сжимает ее своими пальцами. Бархатный тон, с которым Арамис произносил слова, ничуть не исправлял положение. Голодными глазами следил д'Артаньян за ними вплоть до того момента, как закрылась дверь в комнату, куда вместо д'Артаньяна на этот раз вошёл Атос, и сразу после этого щёлкнула задвижка. Странное и неприятное чувство держало д'Артаньяна за горло, пока он несколько минут бездумно смотрел на закрытую дверь, и, не желая больше это испытывать, поспешил выйти на улицу. В тот же день д'Артаньян, улучив момент, сам завел Арамиса в ту же комнату и, прижав его к стене, впился в мягкие губы страшным в своем отчаянии поцелуем. Сознавая свое падение и внутренне содрогаясь от собственной низости, забираясь алчными руками под плащ мушкетёра, д'Артаньян ощупывал аппетитное и податливое тело Арамиса, тесно прижимался к нему своим, вжимая его в стену, и покрывал соблазнительную шею жадными поцелуями. Плохо зашторенное окно пропускало дневной свет, и солнечные лучи то и дело настигали фиолетовый сапфир на изящной руке Арамиса, которой тот придерживался за плечо своего невольного любовника, и камень изредка отбрасывал на безучастный белый потолок солнечных зайчиков.