Хищники: становление

Из обращения главы Службы Безопасности города-государства Каона:

«Мы продолжаем попытки выйти на контакт с организаторами так называемых "Ям". Мы призываем всех жителей города, обладающих какой-то информацией по вопросу расследования, незамедлительно обратиться в ближайшее отделение полиции и донести до надлежащих органов информацию о том, что и как происходит внутри обозначенного... объединения. Хоть мы и не считаем возрождение древнего вида спорта плохим решением само по себе, мы видим необходимость в том, чтобы, как минимум, обсудить этот вопрос с организаторами».

      Механический лязг поднимающейся двери идёт эхом механизмов внутри боковых стен крохотной комнатушки, в которой проводит последние мирные секунды каждый участник боя. Тревожный лязг шестерней постепенно приподнимает чёрный горизонт перед глазами и открывает гладиатору арену. Поначалу видны только самые нижние уровни трибун — там почти нет света, а потому разглядеть огоньки линз зрителей очень легко. Дальше взгляду предстаёт обманчиво ровная белёсая поверхность платформы с кучей реек, несколькими вентиляционными и сливными решетками, а также едва заметные сбитые бортики по краям. Затем из-под двери показываются ещё несколько рядов трибун с куда более шумной публикой — там находятся те, кому не хватило денег на первый ряд. Гвоздём предбоевой прелюдии становится напряжённый, поигрывающий сегменчатыми плечами и сжимающий когтистые лапы в кулаки образ врага.       С точки зрения зрителя эта часть шоу самая ненапряжная и всего лишь подогревающая интерес к основному действию, но для сражающихся это чуть ли не первая по важности часть представления. Всего лишь несколько крохотных секунд предоставлены им обоим для того, чтобы как следует друг друга изучить, предположить слабости и сильные стороны, выработать первичную тактику — до стратегии бои в Ямах обычно не доходят. Этого времени чудовищно мало. По тому, как у некоторых противников в страхе подрагивает голова, можно понять, что они пока что не научились сразу же обращать внимания на основные моменты.       Кто-то находит это забавным.       Сегодняшний враг необыкновенно сильно похож на самого Кириона — скорее лёгкая, чем тяжёлая конструкция, отсутствующие следы хоть какой-то альт-формы, простая, но твёрдая поза, взгляд один в один, совсем как у своего соперника: горящий, живой, целеустремлённый. Тех, кто смотрит именно так, можно было бы по праву считать самыми опасными из возможных врагов.       Учитывая специфику профессии, среди гладиаторов очень распространено поверье следующего содержания: «Нет ничего опаснее в бою, чем искренняя жажда жизни». Лишь те, кем движет страх смерти, а не желание наживы или славы в итоге их заслуженно получают.       Кирион быстро этому научился.       Срываясь с места, один из соперников несётся тараном вперёд в попытке сбить своего врага с ног — учитывая конструкцию и размер доступного им места, весьма неплохое решение, но ему явно не хватает массы и роста для того, чтобы сделать этот рывок достаточно угрожающим и опасным. В каждом бою должен быть тот, кто совершит первое заведомо неудачное действие, и в этот раз это именно он.       Сожалеть о совершённой ошибке нет времени — враг в последний момент пропал из виду, оказавшись где-то наверху. Когтистая лапа нашаривает в воздухе педипулятор и моментально наказывает ловкача за выбор странного способа увернуться, отправив его на землю почти на самый край платформы.       Кисть разжимается позже, чем вторая нога соперника вмазывается в отчаянном контрударе в мягкую перебивку между корпусом и ногами — одно из самых уязвимых мест у любого средне- и мелкогабаритного кибертронца. Тёмный корпус сгибается, пищит что-то о боли и ненависти к врагу, но тихо и незаметно, шёпотом — из вентиляции резким ударом выбивают весь воздух, отчего вокодёр идёт болезненной статикой. Это могло бы многое сказать о конструкции врага, но упавшему на землю меху не до анализа.       Всё же он ещё так молод.       На произошедшее за какую-то пару мгновений месиво толпа реагирует как положено: не очень возбуждённо, не так сильно заинтересовано, как дальше по ходу схватки, простым коллективным «ах». Обладатель тёмного корпуса отмечает про себя, насколько сегодня всё скучно. А ведь обычно — когда его не ставят первым — писк и визг вызывает даже самый лёгкий и не имеющий никакого итога приём.       Если не к месту вернуться к странным оккультистским склонностям среди представителей этого жуткого спорта, можно выделить ещё несколько укоренившихся верований. Например, одно из них гласит, что тот, кто во время боя может позволить себе думать о чём-то кроме происходящего на арене, никогда уже с неё не выйдет. В этом место всё происходит слишком быстро и резко, чтобы позволять себе наглость размышлять о вечном.       — Ты-ы, — шипит напряжённая глотка, пока напротив поднимается из невыгодного положения враг, а в зале нарастает напряжение, — ну! Чего ты ждёшь?!       То, что происходит после, заставляет его очень быстро пожалеть о заданном вопросе: казалось бы травмированный таким падением корпус меньше чем за секунду преодолевает расстояние между собой и противником и, яростно схватив того за голову, резко бьёт миловидным и ни разу по настоящему не битым фейсом об колено. Вентиляция, до систем управления которой дошло, что пора бы ускориться, больше не тревожит глюками и стабильно охлаждает куски дрожащего от боли корпуса, что уже, впрочем, беспокоит не так сильно.       Дилемма, возникающая в таких ситуациях во время боя, крайне проста. У получившего серьёзные или очень болезненные повреждения меха есть два варианта действий: грубо отрубить подачу данных от систем восприятия мира — и боли соответственно — на травмированном участке или стерпеть, но не лишится при этом широкого спектра постоянно обновляющихся данных о ситуации. «Отключение боли» также чревато тем, что решившийся на неё просто не заметит в какой-то момент, что не может уже ни двигаться, ни прожить дольше пары секунд.       Трудный выбор.       Проблема поважнее, чем контроль подачи, угрожающе нависает тяжестью фигуры сверху — пока на горизонте ликует народ, мозговой центр панически пытается найти, что бы предпринять в данной ситуации. Решение приходит незамедлительно, словно настоящее озарение, и сжимающие плечи руки по обе стороны хватают чужие, с силой заламывая конечности взявшего перерыв между ударами соперника под неестественным углом. По обе стороны головы слышен непривычный лязг живого металла, за которым следует утробный рык боли — лишние локти никому не нужны.       После пропажи захвата баланс сил вновь меняется, и, чтобы закрепить преимущество на выпирающий коленный сегмент бывшего нападавшего опускается резкий удар ногой, за которым снова следует лязг. До разгорячённой головы доходит вой толпы — кровожадный, перевозбужденный, пьянящий и заставляющий корпус преисполниться пропитывающей это место энергетикой сильнее, чем все предбоевые уговоры и подбадривания — и за наслаждением собственной маленькой победой он даже забывает о том, что стало с его фейсплейтом.       «Никогда не празднуй победу до того, как покинешь ринг» — советует ещё одна гладиаторская, а скорее даже военная мудрость. Слишком много героев и простых солдат погибло из-за несоблюдения этого напутствия, и погибнет ещё больше.       Снизу — с ракурса всё ещё не упавшего соперника — чужое треснутое лицо кажется приятной мишенью. Он не упускает возможности напоследок тяжело ударить в середину этого незаконченного месива кулаком. Разогнанная кисть проходит сначала сквозь тонкий внешний слой фейсплейта, а после крошит нежную начинку под ним — всмятку обоняние, ни к чёрту зрение. Удар оказывается настолько удачным, что кисть, цепляясь за провода, вырывает куски электроники из корпуса, оставляя их вместе с покрытыми фиолетовыми капельками белыми осколками свисать с головы и прошедшего через височную долю кулака.       Проигрыш?

      Победа?

      Дезориентированный и лишённый лица, враг отчаянно пытается нашарить перед собой хоть что-нибудь, медленно отступая назад к краю платформы. Можно было бы позволить этому дураку позорно свалиться с арены и отправиться красиво добивать его к нижним трибунам, но вместо этого уже гарантированный победитель, тряхнув травмированной ногой и демонстративно выпрямив руки, спиной подходит к нему и словно сам кладёт его руки на свои плечи.       После чего бросает на себя бросает на землю. С такого размаху приземлившись плашмя на стальную платформу, он уже вряд ли когда-нибудь с неё встанет.       — Ну-у-у, — сверху нависает грозная и уже не так сильно похожая фигура. — Чего?! — на едва заметный фейсплейт обрушивается прямой и невероятно сильный удар ступинатором той самой ноги, по колену которой так старательно били недавно. — Же?! — и снова. — Ты?! — и снова. — Ждёшь?!       И снова. От головы остаётся только то, что не вмяла в платформу нога. Стальная каша из ритмично выдавливаемого из магистралей энергона, искрящей микроэлектроники и белоснежного бока мозгового центра приятно дополняет несмываемые следы других сражений на грязной поверхности арены. Удивительным образом где-то ближе к шее сияет платиновыми переборками нейростолб, а сразу над ним съехавший от ударов в сторону голосовой модуль. Голубой индикатор на нём идёт помехами, но всё ещё отчаянно попискивает и потрескивает, пытаясь что-то сказать.       За куда более живой шейный отдел и хватается когтистая рука, поднимая ещё двигающийся корпус в воздух. Сияние взглядов озаряет осколки киберстали и каркаса головы, и под рёв толпы рука с лязгом пережимает нейростолб, пропуская через пальцы ручьи энергона и искры.       Упав на платформу, корпус, сохранившийся после боя везде, кроме головы и шеи, сначала впадает в припадок, а после в ужасе с переменным успехом пытается отползти от накапавшей лужи легковоспламеняющегося топлива. Его соперник — уже забытый король этого вечера, победитель первого боя длинного цикла таких же — уходит со сцены, не утруждая себя оборачиваться.       Крики на фоне достигают рекордной высоты децибел, когда свет над ареной драматично и с характерным громом технических прожекторов затухает. В шуме со зрительских трибун не услышать мерных и легких шагов и лёгкого скрежета оседающего, но всё еще живого тела.       — Он живой, — с некоторым осуждением плюет Кириону под ноги Тэк-Тэк, ждавший сразу за поворотом возле небольшого технического окошка. — Ты уже заебал так делать! — зелёная ладонь собирается было возмущенно ткнуть «лицо» Хищников в спину, но, наткнувшись на полный ненависти взгляд, замирает и исчезает сзади в темноте коридора.       Это бесит Хищников — идиотская манера Кириона не добивать в конце. Сначала это было причиной для мерзотных шуток, после до тычков и ссор, а в итоге просто превратилось в пассивное презрение, смешанное, впрочем, с долей зависти.       Нужно быть очень сильным и принципиальным, чтобы оставить в живых того, кто уже завтра попытается вновь тебя убить. Или очень тупым.

***

             У разбойников есть аж целая четверть какого-то подвала, отведённая организаторами арены специально для них. Назвать это место оперативной базой стыдно — низкие потолки, аскетичный ангарный интерьер и куча проблем с электроникой. Каонский подвальчик — это скорее место для отдыха и развлечений, чтобы не марать и не показываться лишний раз в Полигексе. Кириону даже завидно, слушая пьяные крики и стоны из соседний комнат, хмуро шагать в какую-то очередную каморку и готовиться к новой вылазке.       Победный цикл не закончится ещё очень долго. Буквально через несколько часов ему и ещё нескольким ребятам предстоит вылазка на какое-то страшно важное задание, которое важное настолько, что сам Ярост лично почтил присутствием Киллстрика — хозяина арен — дабы обсудить детали исполнения. Кто кого на сам деле почтил и кто и что с кем обсуждал — это не проблема Кириона совершенно, как бы интересно лично ему не было разобраться в этом вопросе более детально.       Ллансахай не любил Ямы. Молодняк банды шутил, что это старость в нём говорит и дурь из прошлого, а костяк тактично отмалчивался, чтобы не словить в случае чего от команданте по не расписанию открывающемуся рту. Кирион тоже не понимал причин такого отношения, и это было одним из болезненно очевидных показателей того, где на самом деле было в команде его место.       В сыром ангаре с протекающей крышей и единственной мигающей под потолком лампочкой дурные мысли сами лезли в голову Хищника. Как ни старался он отогнать их, пытаясь прилечь подзарядиться, влив в себя пару микрокубов сверхзарядки или устроив небольшую перестановку в помещении, выходило у него из рук вон плохо. Это страшно бесило и заставляло ещё активнее искать себе занятие, изучая в голове полтора предложения, сказанные о предстоящей миссии, и по сто раз проверяя сабспейс на наличие всего необходимого.       Ни у кого в банде не возникало этих спарковых проблем. Грустно тебе, да, ну выпей сверхзарядки. Всё ещё грустно и даже потерянно? Поди отдери кого-нибудь, благо, выбор большой. Не хочешь? Ну, странный ты какой-то, чувачок, как не свой.       А Кирион так не мог. Ни за кубом, ни за стимулятором или чем ещё похуже не переставали в голову лезть позорные меланхоличные порывы, отдающиеся где-то очень глубоко внутри зудящей тупой болью. Вечно всё ему было не так и не эдак.              — Ты не перестаёшь меня радовать.       Вплывая в помещение, неровная фигура Яроста держалась тени. Сделав буквально два тяжёлых шага внутрь, он, словно хищник, начал путь к своей жертве по длинной спирали, точно зная, что ей некуда бежать. Неожиданная компания неплохо отрезвила Кириона — он оторвался от созерцания содержимого какого-то планшета и лениво кинул его в изголовье платформы, вставая.       Команданте был на взводе. В ярости и некотором раздражении — что-то явно шло не так, и дело даже могло быть в выступлении на арене — он лязгал неровными шагами по исцарапанной сотнями ног поверхности пола и нервно зыркал на мигающую под потолком лампочку. Это не предвещало ничего хорошего относительно предстоящего задания.       — Опять у них в питании сбои, — сплёвывает мех. — Бесит. Бесит же, а, артист?       Кирион очень быстро выучил все тональности голоса меха, в чьём непосредственном подчинении находился, из-за чего у него чуть ли лайты сбоями не пошли от передающейся по воздуху тревоги. Что-то тут не так, что-то тут нечисто, и пребыванием с Яростом наедине уже совсем не кажется таким же завораживающим и бодрящим, как в их первую встречу.       Гладиатор было собирался подойти к гостю и мило предложить ему выпить, да обсудить дела насущные в обычном ритме, да только так на него глянули, что он аж сел обратно.       Прошло несколько долгих лет с того удивительного события — с рождения Кириона и его знакомства с Ллансахаем. Сменилось у команданте несколько заместителей, сменилось у Кириона несколько слоёв сбитой, сожжённой, спиленной на аренах брони, сменился тон их отношений. Лишь оставался с годами только окрепший слой недоверия между ними двумя, потому что как из Кириона ни хотели сделать дурака, так и не смогли.       Боевой дрон с одного из перехваченных грузов, который не оказался нужным заказчику. Хищник хотел, но не мог в это поверить, и причина была до боли проста и именовалась Яростом «юношеским максимализмом». Кирион не хотел верить в собственную не-исключительность в глубине души, и даже самому близкому меху, отцу, считай, не мог пока позволить пошатнуть эту уверенность. Но это было неизбежно.       Как сейчас он вспоминает: первый проигранный бой — не первый из всех, но это же должно было рано или поздно случиться — первый пропитанный презрением и осуждение разговор, вдребезги разбивающий все влитые в голову иллюзии о собственной особенности и избранности, первые тренировки, модификации, вылазки и драки насмерть далеко за пределами арен. Прошло очень мало времени, прежде чем Кирион из начищенной демонстрации мощи Хищников превратился в самого обычного разбойника, причём ещё и не самого высокого ранга. Обида на несправедливость мира подгрызала его Искру, но так и не нашла выход в чём-то большем: солдат оставался по-щенячьи предан Яросту, а тот продолжал крутить им, как и всеми остальными, как ему заблагорассудится.       Конечно, приятные ситуации тоже имели место быть, но происходящее сейчас к таким точно не могло относиться. То ли это Кирион с арены такой нервозный — какой уж он артист, так, балабол местный, да клоун с кулаками — то ли действительно что-то у Ллансахая в голове перемкнуло, и он задумал выдать подчинённому такое, от чего шлем над головой подскочит, это ещё предстоит выяснить.       — Это хорошо, что ты оставил нашу восходящую звездочку в живых, — неоднородный корпус покрывается тонкими лучиками от лампы, одобрительно качая головой и сужая круги спирали. — Он обязательно заявится к нам за реваншем, чтобы восстановить репутацию, но у него не будет и шанса против тебя. Во второй раз уж точно, — воцарившуюся тишину разорвал абсурдный смешок. — И, пожалуйста, больше не падай на край.       — Это нереально, — в который раз его уже об этом просят? — Проще тех, кто там сидит, куполами накрыть, чем избежать попадания на край. Да, и разве это не добавляет зрелищности? Я бы охуел, если бы в полуметре от меня навернулась такая рожа, — Кирион обвёл когтистым пальцем скрытый под жуткой маской фейсплейт, с определённого ракурса больше похожий на морду какого-нибудь предакона или турболица в альт-моде, нежели на лицо кибертронца.       — А ты всё равно не падай. И вообще будь поживее. Ты, как никак, артист! — команданте демонстративно поднял ту руку, которой он очевидно не приходился первым владельцем, вверх. — Играй!       Кирион в приступе праведного возмущения щёлкает креплениями футуристичного дипломата перед собой, который он успел получить от Яроста за время его разглагольствований. Вытянув поближе к себе небольшой столик и придерживая части, мех уложил вещицу перед собой. Открывшись, она выдыхнула в окружающий мир ледяной пар и засветилась жутковатым красным свечением, которое резко выделялось на фоне окружающего ангара. Разбойник на мгновение даже забывает, на что он так среагировал — настолько увиденное содержимое дипломата бьёт по сознанию.       — Нравится? — заискивающе интересуется Ярост, наконец полностью выходя на свет и существенно сокращая расстояние с Кирионом, вставая по другую сторону стола. — Отвратительное старьё. Знаешь, кто сделал?       — Уверен, — в дипломате среди перегоняющих охлаждающую жидкость трубок, каких-то непонятных индикаторов и переключателей под тонким стеклом лежит древний, как Совет, диск личного подключения со всем необходимым оборудованием, — его точно слили свои.       — Правильно мыслишь, — махом руки Ярост отгоняет невежду прочь от древней технологии, — а пользоваться умеешь?       — Возможно, — бывшему дрону становится резко стыдно за слишком очевидное отсутствие у себя практического опыта, знания подтверждающего, — это несложно.       — Да-а, — принадлежавшая когда-то предакону или какой другой зверюге рука тянется к хрупкой конструкции, — красота. То, что надо.       Кирион не разделяет чужого восторга. Такие хранилища для данных используются только в правительственных или очень серьёзных корпоративных системах и требуют для своей работы наличия специального оператора-переводчика, который будет конвертировать один древний код в другой — не менее древний, но хотя бы читаемый и нормально работающий с современными кибертронцами. Накопители личного подключения существуют только потому, что хранить сверхсекретную информацию иначе просто небезопасно — перехваты и утечки легче предотвращать, когда на пути злоумышленников стоит необходимость искать чрезвычайно редкого переводчика, каждый из которых связан не только законом, но и постоянной слежкой за собой. Они невероятно хрупкие и стоят, как кусок космического моста, а потому хоть уже давно и не производятся, всё ещё где-то есть.       — Откуда такое? — прервав процесс любования лишившейся стеклянной защиты крохой интересуется Кирион. — Это же… просто нереально — достать эту штуку.       Ллансахай ехидно смеётся и по-отцовски глядит на меха рядом, да только нет в этом взгляде никакой отцовской снисходительности. Алая оптика принадлежит монстру из тёмного угла, чья хищная ухмылка изредка мелькает на периферии — он знает, что его жертва слишком глупа и слаба, чтобы убежать от него, а потому не торопится и проявляет к ней снисхождение. Что ж с неё ещё взять?       — Вот тебе ещё подарок на сегодня, — в существенно более короткой ладони из кубиков синеватого света образуется уродливого вида переходник с подозрительно большим корпусом. — Пригодится на деле.       Удивительно для своего небольшого размера конструкция является собранным одним умельцем на колене конвертатором, как позднее расскажет Ярост, и использует внутренние мощности процессора неподготовленного оператора для прямого перевода содержимого древнего носителя.       — А почему ты сам не…? — ещё на середине вопроса Кирион теряет в громкости голоса, осознавая его глупость.       Действительно, зачем же лидеру огромной группировки рисковать чужим процессором и здоровьем, проверяя сомнительную, сложную, собранную черти кем и черти где технологию, когда можно подвергнуть себя и всех своих подчинённых прямой опасности раскрытия через взлом. Какой интересный вопрос.       — Ясно, — Кирион сурово оглядывает конвертатор, после чего встает и выхватывает оборудование из рук Ллансахая. Ему требуется некоторое время, чтобы понять, как заставить две странные штуковины работать, но, когда ему удаётся, он не заставляет команданте себя ждать. На тёмном затылке с шорохом открывается резервный порт подключения, и раза с третьего Кирион попадает туда самым толстым и тяжёлым проводом конвертатора.       Это так мерзко — прекрасно осознавать себя как пушечное мясо и всё равно отправляться в бой.       Поначалу ощущения от подключения ничем не отличаются ото всех других — немного покалывает в глубине спины, пару раз идёт лёгкой рябью оптика. Кирион даже с вызовом зыркает на не сдвинувшегося с места Яроста, мол, гляди, ничего не происходит, тебя надули и ты зря боялся.       Но в какой-то момент фигура команданте перед оптикой рассыпается, а мир вокруг резко чернеет и углубляется, пряча свои границы далеко за существующие в комнате стены. Консоль плюётся на экран сообщениями об ошибках, которые через слово кричат о перегрузке, а место подключения начинает ужасно жечь, отчего кабель хочется резким движением вырвать, что Кирион и пытается сделать.       Удерживаемые двумя мощными манипуляторами предплечья не оставляют и шанса на лишние движения. Гладиатор прекрасно «видит», как тяжело Яросту с непривычки удерживать кого-то сильнее пленного, и понимает, как легко сейчас мог бы вырваться, сославшись позже на сбои от подключения. Он точно бы сделал это, если бы боль не прошла и не сменилась просто затуманенностью сознания.       Дешифровка забирает абсолютно все ресурсы сомнительно подготовленного к таким операциям корпуса. В отличие от ещё парочки Яростовых приближённых, он не располагает ни дополнительными блоками памяти, ни каскадными улучшениями систем восприяти — обрабатывать такие объёмы данных ему банально незачем. Конвертатор без смущения подключает все существующие резервы и грозится отключить Кириону ноги, если тот вдруг начнёт сильно брыкаться и тратить силы не на то.

***

      Для Яроста же картина перед глазами выглядит странно, но вполне ожидаемо. Не стоило даже пытаться требовать от кого-то, кто на живую ставит себе модификации, что он утрудит себя позаботиться о комфорте конечного пользователя. В любом случае, решение посадить на это Кириона оправдано.       Он не выглядит так плохо, как чувствует себя: опущенная голова едва ли дергается, а тело приняло неестественную уставшую позу. Строгий дроновский корпус в таком положении — с опущенной головой и захватом рук — даже кажется Ллансахаю эротичным. Лишние сегменты брони на сгибах сняты для маневренности, конструкция тонкая и лёгкая, но крепкая — изящество и строгость Симфура во всей своей красе. Ещё немного реконфигурационных операций, и бодигарда не узнает даже его создатель, но на приятность изначальной конструкции это никак не повлияет. Возможно, Кириона можно было бы ещё раз перезаписать и превратить в интербота. Кто ему запретит, в конце концов?       В мечтах и воспоминаниях команданте слегка забывается и не замечает, как фигура за столом устало вентилирует и перестаёт трястись в процессе конвертации. В голове Ярост отмечает, как мало информации осталось на ворованном диске, раз дешифровка заняла так мало времени, и хмурится, окончательно теряя нить приятных размышлений.       — Это карта, — запинаясь и потирая горячий лоб отпущенной ладонью объясняет чуть не сгоревший заживо мех. — Точнее, схема. Неполная схема какой-то старой башни в Иаконе.       — Покажи, — холодно приказывает Ярост, демонстративно отходя в сторону и указывая рукой на пустое пространство для голограммы.       В его голове не возникает лишних мыслей о комфорте его артиста. Раз уж Кирион пережил конвертацию, значит, появляется ещё одно непаханое поле деятельности, куда его можно направить, и больше ничего. Правительственный дрон даже до статуса полноценного Хищника ещё не дослужился, куда ему какое-то там волнение и уважение команданте.       Зачем привязываться к тому, кто был создан, чтобы умереть в первую неделю и просто не преуспел в этом?       — Это всего несколько цокольных этажей, — выпрямившись, мех щёлкает чем-то на висках, и с переменным успехом перед Ллансахаем стабилизируется золотая голо-карта.       Неон не обманула — это действительно что-то очень древнее, учитывая наличие не общепринятой легенды. Тонкие и высокие длинные коридоры свидетельствуют о старости самого здания, чья карта попала Яросту в руки, а пульсирующее кубическое сердце карты, услужливо подсвеченное алым, есть ничто иное как цель предстоящей Хищникам миссии.       — Задачей твоей группы будет захватить этот кусок здания, — кривой когтистый палец утыкается в красный куб на голограмме. — Никакой сложности нет: зашли, поставили блок на подачу энергии и скан, выгребли всё добро и ушли. Не забудьте вернуть всё как было. Выдвигаетесь через тринадцать часов. — немного подумав, команданте добавляет. — Командовать будешь ты.       Неудавшемуся переводчику больно не то что думать о словах командира, а стоять. Еле-как он находит в себе силы удерживать голограмму на одном месте и подавать на неё энергию, на остальное у выжатой перегонкой данных системы сил категорически не хватает. Тем не менее, последние слова заставляют Кириона вздрогнуть и выключить изображение, уткнувшись квадратными глазами в Яроста.       — Чего? Я?       — Ты-ты, — успевший отсканировать карту Ллансахай продолжает без особого интереса изучать изображение на внутреннем экране. — Вопросы?       — Что это вообще?       Ярост продолжает эстафету молчания и некоторое время усердно создаёт иллюзию того, что искренне глубоко задумался над вопросом. Его оптика следит за несуществующей в реальности картой, а пальцы заменённой руки вырисовывают в воздухе абстрактные фигуры. Добиться необходимого эффекта Яросту удаётся — ему всё же действительно было о чём задуматься.       — Это карта одного старого здания, — неспешно начинает он свой рассказ. — Очень старого, чтоб ты понимал. Колонны по бокам помнишь? Именно они служат для того, чтобы наша красная комната не сломалась под весом огромной настроенный поверх старого каркаса башни. Это крохотный, по какой-то неведомой и совершенно неинтересной мне причине оставшийся на месте кусочек здания, которое когда-то заканчивалось этим кубом. Но к делу это не имеет ни малейшего отношения.       Мех кивком указывает Кириону на платформу, а сам отправляется мерить шагами крохотный освещённый участок.       — Те узкие коридоры, которые вели к нему — технические тоннели для дронов и низшего персонала, скорее всего, они давно обесточены и уже не используются. Гермодверей там нет и быть не может, стражи тоже. Тебе нужно будет просто прийти, забрать оттуда всё ценное и вернуться сюда же. У тебя осталось… двенадцать часов и сорок минут.       Посчитав свой рассказ весьма исчерпывающим, Ллансахай развернулся и, не прощаясь, сначала пропал из виду, а после громко и неспешно зашагал куда-то прочь по коридору. Кириона же ждали долгий отдых, сборы и проработка деталей операции — ему не до странностей командира и карты.       — А зря, — соглашается сам с собой Ярост, оставшись совсем один.