Детские сказки

— То есть, мы с Тевкром няньчились целый день, а Чайлд даже не выйдет попрощаться? — сетует Паймон, агрессивно нарезая мертвые петли в воздухе. Наблюдая за ней, у Итэра кружится голова. Не сказать, что Итэр не ладит с детьми. Вон, с Паймон, например, поладил. Да он, в принципе, со всеми ладит, если эти люди или хилличурлы не желают его убить. Правда у каждого правила есть свое исключение, которому палец в рот не клади — дай кулаками помахать. Тарталья, черт бы побрал этого Предвестника Фатуи из Снежной. Ведет себя, как ребенок, и упрямится иногда так, что хочется заехать по наглой роже. Итэр привык, что с Чайлдом сложно. Но не привык, когда наоборот. — Я же вас давно знаю! — восклицает Тевкр, упирая руки в бока. — Да мы же всего один день знакомы, — повторяет позу ребенка летающая спутница Итэра. Путешественник привык соглашаться с ней молча. У них, на самом деле, тесная связь и мысли по большей части сходятся. — А вот и нет, мне братец про вас писал. А вот это уже интересно. Тарталья, думает Итэр, не стал бы ведать младшему брату о том, как они чуть не поубивали друг друга в Золотой Палате, а значит… — Он, случайно, не писал обо мне ничего плохого? Тевкр забавно хлопает своими по-детски большими глазками и искренне удивляется. Разве про такого хорошего человека можно писать что-то плохое? — Нет конечно. Братец даже писал, что если бы не обязательства, то он бы бросил работу и пустился с вами на поиски приключений. «Это неправда», — хочется сказать не медля ни секунды, потому что Чайлд так сказать не мог. У него просто нет права. Беспечно, словно это и не они ломали друг другу кости и до полусознательного состояния выгрызали победу. Итэр так не может. Тогда почему может он? Неправда, потому что Тарталья назвал их ничтожными и никчемными перед тем, как наброситься с кулаками. И при этом так легко говорит, что считает их друзьями, несмотря на все эти сложности отношений между Снежной и Тейватом в целом. Кто так себя ведет? Если драка и осталась в прошлом (с большой натяжкой), то слова не забудешь и не вычеркнешь из памяти. Итэр и не собирается. Будет носить в голове, чтобы напоминать себе об истинном обличии Предвестника Фатуи. А ведь Итэр считал его другом… — Ну, мне пора. Передайте братцу, что я буду по нему скучать. И по вам тоже буду! — говорит Тевкр на прощание и улыбается чистосердечно, так, что у Путешественника что-то ёкает в груди. И не может не улыбнуться в ответ. Парнишка хороший, из него вырастет настоящий защитник. Потрепав мальчонку по шелковистым волосам, Итэр натягивает на него шапку, присев на корточки, и наказывает больше никогда вот так не сбегать в Ли Юэ, потому что не всегда он и Паймон могут оказаться рядом. Тевкр же печально вздыхает, но клянется на мизинчиках (Итэр знает, как влиять на детей). Ребенок уходит, а Паймон машет ему вслед рукой, пока он наконец не скрывается за дверью банка. И они остаются стоять в тишине. Такое редко случается, когда «живая консерва» не знает, что сказать. Или просто молчит, если устанет рот. В любом случае, Итэр чувствует себя непривычно и мысли, что были где-то с маленькой копией рыжего нахала, плавно переползают на оригинал. «Хотел путешествовать вместе со мной? Бред!» Полнейшее безумие. Детская сказка, в которую не поверит ни один взрослый. А Итэр взрослый, ему уже больше пятиста. Поэтому и не верит ни единому слову. Он устал от драк, устал от нескончаемых поисков сестры, которая сейчас, по иронии судьбы, оказалась на стороне противников. Они никогда не разлучались надолго и всегда стояли друг за друга горой, но что-то пошло не так и фортуна повернулась к ним спиной. Самое обидное, так это то, что Чайлд тоже наверняка знал, что Люмин и есть его пропавшая сестра, но умолчал. И как после этого он может называть их друзьями? — Итэр, ты какой-то странный. Устал? Хочешь я сделаю тебе желе из слаймов? О, или мы можем открыть чайник Мадам Пин и пойти отдохнуть! — забота Паймон, наверное, единственное, из-за чего Итэр до сих пор не остался без сил. Да, иногда жужжит не по делу и бывает слишком шумной, но она, на самом деле, лучшая спутница, о которой он мог мечтать. Где-то на краю сознания снова мелькает мысль о том, что Чайлд тоже хотел бы пуститься с ним в путешествие. А как бы они путешествовали? Наверняка Тарталья умеет готовить и делает это не хуже Итэра, потому что у него тоже есть младшие. Они бы дрались вместе, спина к спине или плечом к плечу, не важно. Чайлд бы с вероятностью в сто процентов не давал Итэру драться в одиночку: Либо из страсти к битвам, либо из заботы. Он ведь умеет заботиться. А Итэр бы заботился о нем… Бред, какой же бред! Слова Чайлда — это блеф чистой воды, чтобы сменить его фокус внимания. Потому что Тарталья опасен, а Итэр опасен для планов Снежной. Легче всего втереться в доверие, а потом вонзить нож в спину. Легче легкого. Только он так не может. И боится, что Чайлд снова его предаст. — Ах, мелочь, никогда не держит язык за зубами, — чужой мелодичный голос, приятный слуху, вырывает из раздумий. Итэр поворачивается резче, чем следовало бы, и нелепо теряет равновесие, бесцельно хватаясь за воздух руками. И в следующую же секунду чувствует, как чужая тёплая, противоречащая климату Снежной, ладонь удерживает от падения на мрамор. — Растяпа, — ласково щебечет Предвестник Фатуи, убирая выбившиеся пряди волос с чужого лица. А Итэр до сих пор не может понять, когда успел подпустить его так близко, когда сам подставился и открылся. — Убери свои руки. — Как скажешь. Путешественник вскрикивает от неожиданности и уже фантомно ощущает близость пола, глаза закрываются сами собой. Только тупая боль от неудачного приземления не наступает, а на щеке оседает тёплое, щекочущее кожу дыхание. И эти горячие, крепкие руки поперёк талии почти что невесомо поглаживают сквозь ткань его извечно-летней туники. — Я же сказал убрать руки, — упрямо стоит на своём. Кажется, сейчас лучше даже столкновение с полом. — Эй-эй, продавец игрушек из Снежной, не забывайся. Я в тебя яблоко кину, если ты прямо сейчас не отпустишь Итэра! — говорит Паймон, обеспокоенно нарезая вокруг них круги. Она на самом деле та ещё трусиха, но иногда бывает смелее самого Путешественника. — Какая милая летающая кукла. Думаю, детишкам Ли Юэ ты бы точно понравилась. — Паймон тебе не кукла, рыжее недоразумение! Это кажется нелепой игрой. Кто кого одурачит. Чайлд Итэра, притворяясь заинтересованным, или Итэр Тарталью, притворяясь не. У них пока честная ничья, и Путешественник впервые настолько сильно боится проиграть какому-то тупоголовому Предвестнику Фатуи с тупой улыбкой от уха до уха и тупыми рыжими веснушками, которые почему-то напоминают семена его любимого мака. Тарталья наклоняется ближе, от чего Итэр хочет задохнуться и закрыть навсегда глаза, и выдыхает на ухо щекотливое «Успокой свою подружку, она действует мне на нервы», ни на секунду не выпуская его из своих рук. Для Итэра это становится последней каплей в лопнувший сосуд его терпения. — Позволь напомнить, что у меня под рукой меч, которым я легко могу продырявить тебе живот. — А у меня… — Тарталья на секунду замолкает, оценивая ситуацию. — …заняты руки. Уел, растяпа, ещё ни разу не умирал в таком неловком положении. Итэр тяжело дышит, не отводя глаз. Какое-то ребячество, да и в их-то возрасте! — Ты все ещё можешь меня, черт возьми, отпустить. А Аякс (черт бы драл его задницу) глухо смеётся, наклоняясь вперёд. Его дыхание чувствуется кончиком носа, и Итэр бы рад прямо сейчас ему отомстить, врезать по самодовольному лицу, но… Успел проникнуться сочувствием, пока разглядывал чужую физиономию в ссадинах. К слову, рассыпаны они в таком порядке, что кажутся органичными и к месту. Словно он уже родился таким. Словно они его дополняют и не портят, к слову, вообще никак. Синяк на скуле, рассеченная бровь, разбитая губа и капелька крови в уголке рта, все такое… Правильное. Но добавлять к ним свои Путешественник не хочет, невольно ощущая боль от ударов на себе. Притом, что у того ещё, скорее всего, что-то сломано. Тарталья растягивает губы в слабой улыбке и сощуривает глаза, не как Предвестник Фатуи, удумавший подлость, а как кот, готовящийся стащить последнюю котлету с хозяйского стола. — Ты бы отпустил хрустальную вазу зная, что она разобьётся? И пронзительно, очень долго смотрит в глаза. Прямо вглубь, понимая, где именно прячется нутро. Итэр чувствует, как что-то в груди беснуется и переворачивается, а может просто к горлу подкатывает тошнота. Смысл сказанных слов понимается сразу и встречается возмущением, чуть меньше желанием убить, и, самую малость, смущением, которое Путешественник отлично скрывает за шквалом лестных эпитетов и красочных разворотов. Паймон, слыхавшая от Итэра из ругательств только слово «баран», поражённо закрывает уши. — Эта хрустальная ваза надрала тебе зад в Золотой Палате, — шипит из последних сил Путешественник, чувствуя себя на редкость паршиво. Такое унижение, находиться в руках врага и не знать, что от него ожидать. Как жаль, что подсознание считает его другом и предательски не вмешивается в ситуацию. Чайлд улыбается шире, так, что разбитая губа рвётся и Итэр, не долго думая, стирает бусину выступившей крови собственным пальцем. Наступает могильная тишина. Путешественник даже перестаёт дышать понимая, что только что сделал. Осознание бьется сердцем в глотке, вылетает в череп и отскакивает от стенок, пока не застревает в голове. — Я… Итэр давится словами, когда Тарталья возвращает его ладонь обратно. Горячее, отрывистое дыхание опаляет тыльную сторону ладони, почти что обжигает, но рука отчего-то не двигается. Замирает в положении, в каком ее оставили, на автомате дёргая кончиками пальцев. — Нежные руки для Искателя Приключений, из тебя бы получилась отличная швея. Путешественник снова захлёбывается в этом адовом коктейле возмущения и смущения, балансируя между мыслью «закопать труп за Собором Барбатоса» и «дать шанс индюку из Снежной на долгую и счастливую жизнь». — Как нежные руки и ремесло швеи вяжутся у тебя в одном предложении? Просто невыносимый, несносный, противный, вредный… — Залатаешь мне сердце, беглянка с другой планеты? В комнате стало нечем дышать. Как будто выкачали весь кислород и кинули в вакуум, чтобы посмотреть, как будет биться в агонии человек, которому жизненно необходимо дышать. Итэру дышать нечем. Чужая синева в радужке глаз неожиданно стала всем тем необходимым, без которого не представляется жизнь. Итэр соврёт, если скажет, что не был разбит, когда оказался преданым. Соврёт, если скажет, что не был собран заново, когда понял, что Чайлд не мог по-другому. Снежная слезам не верит и вряд ли бы поверила Тарталье, скажи тот, что он увидел Искателя Приключений в Золотой Палате и они просто мило побеседовали за чашкой чая. Итэр все понимает. И против воли, вспоминая моменты искреннего веселья и самой первой встречи, осознаёт, что на груди теплело всякий раз, когда Чайлд смеялся, с задором и душой. Этот смех отпечатался узорами на его подкорке и останется там навсегда. Правда в этом Путешественник даже самому себя не признается. «Залатаешь мне сердце?» звучит как предложение, и сам хозяин слов смотрит так, будто правда вверил свою жизнь в его, Итэра, руки. С надеждой, слепой и наивной, немного наивной, и тычется в чужую ладонь. Путешественник судорожно вздыхает, не говоря ни слова, чувствуя, что вот-вот упадёт, и не на мрамор банка Снежной, а на дно собственных непонятных, спутанных в комок чувств, и, вопреки всему, осторожно проводит рукой по чужой щеке. — Как тут отказать, когда ты так смотришь? Шьёт он плохо, но научится. И осторожно залатает нежными руками.