Красная роза на рукаве

      Мир многогранен. Он прекрасен, интересен и удивителен, но в то же время опасен, непредсказуем, яростен. Если бы на чаши весов можно было положить противоположности этого мира, то оказалось бы, что добро весит столько же, сколько и зло. Равновесие — вот что лежит в основе мироздания. Таковы наши реалии, и сокрушаться от того факта, что среди гуманных и милосердных людей существуют жестокие и циничные, как капитан Военной полиции Трой Лендли, странно. Никто не приходит в этот мир просто так, у каждого своё предназначение. Было оно и у Лендли, несомненно.       Трой Лендли был человеком, который предпочитал решать проблемы самостоятельно, ни на кого не полагаясь, если исходить из прочитанных мною газетных статей и того, что о нëм рассказывали другие люди, которые лично знали офицера. По их словам, он не знал, что такое милосердие, не проявлял жалости и не давал пощады своим врагам, всегда действуя так, как сам считал нужным, порой даже наплевав на приказы людей из начальства, которые, к слову, сами порой были в ужасе от действий Троя. С их стороны время от времени предпринимались попытки уговорить его не свирепствовать, сглаживая при разговоре все острые углы. Но слёзные мольбы высших офицеров Военпола столицы не производили на Троя никакого эффекта. И теперь, воочию увидев то, как Лендли решает проблемы, у меня отпали последние сомнения по поводу всего вышесказанного.       Наша троица, состоящая из задумчивого меня, нервничающего и подозрительно косящегося на Троя Альберта, а также не понимающего происходящее и потому испуганного Давида, неуверенно приблизилась к капитану, который смотрел на нас с немного приподнятой головой и приветливо улыбался.       — Вот скажи мне… Шанин? — сразу, как только мы приблизились, обратился ко мне Трой. Подняв взгляд и посмотрев в разноцветные глаза полицейского, я кивнул. — У меня вопрос к тебе появился. Важный. Ты считаешь себя достойным солдатом?       Я нахмурился. Этот вопрос мне очень не понравился.       — Считаю, сэр.       Лендли усмехнулся.       — И почему же?       Продолжая смотреть парню в глаза, я, не задумавшись ни на секунду, дал ответ:       — Я служу в армии уже семь лет. За это время я повидал и прошёл через многое, — Лендли внимательно и с любопытством слушал меня, не отводя глаз. — Видел грязь, смерть и горе, сам не раз мог погибнуть. Однако я здесь, стою рядом с вами, целый, невредимый и готовый к бою. Поэтому да, я считаю себя достойным солдатом.       Сказал и стал ждать, не опуская и не отводя взгляд от офицера. Да, возможно, мои слова прозвучали довольно самоуверенно и хвастливо, однако я сказал так, как есть на самом деле.       Трой осмотрел меня с ног до головы и ухмыльнулся.       — Ты способен убить человека? — таков был его следующий вопрос. Пара гетерохромных глаз смотрела прямо мне в душу.       — Если того потребует ситуация — да. Особенно, если это наш враг, который точно не будет раздумывать над тем, стоит ли вышибить мне мозги. Я солдат, и мой долг — сражаться за Родину и товарищей.       — Но ведь йегеристы тоже были твоими товарищами… Неужели ты застрелишь тех, с кем бился бок о бок столько лет? — задумчиво спросил полицейский.       Я тяжело вздохнул. Это и вправду очень сложно — воевать против тех, кто ещё вчера был твоим верным спутником.       — Что поделать — они сами избрали свой путь, первыми взяли в руки оружие и предали нас. И это большое несчастье, однако я считаю убийство большим грехом, ведь для воина самое главное — сохранить доброту в сердце в этом жестоком мире, — твёрдо и громко ответил я.       Полицейский не спускал с меня глаз, внимательно изучая моё лицо. Мы оба молчали. Альберт и Давид напряжённо ждали, что будет дальше.       — Хорошо, — первым нарушил офицер тишину. Улыбка исчезла с его лица — Я тебя понял. Только запомни, что ты сдохнешь первым, если попытаешься быть добрым и гуманным с врагом, у которого цель — как можно скорее пустить тебе пулю в лоб.       — Именно чтобы не допустить этого, я вооружён и готов принять бой. Гуманность не означает слабость, сэр, — возразил я.       Лендли оглушительно расхохотался прямо мне в лицо. Его смех чётко давал понять, что мои слова он считает чем-то вроде анекдота, а меня — глупым юнцом, возомнившим себя философом. Мне стало противно от этого и я поморщился.       Внезапно Лендли прекратил смеяться. Он резко подскочил ко мне, схватил за подбородок, заглянул в глаза и прошептал:       — Противно тебе, носик морщишь? Думаешь, сука, я не видел вот таких же уродов, как ты, которые тоже себя благородными и правильными считали, а потом дохли, как свиньи на скотобойне? — оцепенев, я покорно слушал всё, что говорил мне Лендли. — Если на войне, в этом ебучем аду, где каждый борется за свою жизнь, перегрызая другим глотки, ты пытаешься быть миленьким — ты уже мёртв, Шанин.       Оттолкнув меня, офицер сделал несколько шагов вперёд. Он обвёл взглядом территорию склада, о чём-то подумал, скривился, досадливо цокнул языком.       — С места не сходить, — приказал он нам. — Увижу не на позиции — ноги вырву.       Прозвучало это как вполне реальная угроза. Лендли ещё раз посмотрел на меня, что удивительно, без злобы, равнодушно, и направился к воротам, за которыми он вскоре исчез, по всей видимости, направившись к внешнему оборонительному рубежу — небольшой переносной будке, которую врыли в землю, кое-как обшили металлическими пластинами для большей защиты и обложили мешками с песком.       — Я же говорил, что он психопат… Мир, ты как? — обеспокоенно тронул меня за плечо Альберт. Давид же, поджав губы и внимательно глядя на почерневшие от времени брёвна частокола, стоял рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу.       — Всё нормально, Андре, я в порядке, спасибо.       Сев на землю и прислонившись спиной к брёвнам частокола, я выдохнул. Находясь рядом с этим человеком, я ощущал себя неуютно, тревожно, а сейчас я и вообще испытал лютый страх. Но в то же время я сочувствовал ему. Мне действительно было жаль Лендли. Я не знал, что с ним произошло и почему он стал таким, но подозревал, что его жестокий и бессердечный характер корнями уходит в детство. Последние же штрихи к портрету беспощадного полицейского внесла, как я думаю, служба в столичной полиции, которая имела дурную славу из-за беспощадности и кровожадности еë служащих, нередко изощрённо пытавших своих жертв. К тому же, большая часть столичных полицейских была убита солдатами Разведкорпуса четыре года назад во время переворота, что не могло не сказаться на характере и поведении выжившего в той бойне Троя. Поэтому в то время, как Альберт нервничал и постоянно морщился в присутствии Лендли, я старался сохранять спокойствие и относился к капитану как к обычному командиру. Хотя его свирепые выпады очень сильно пугали.       Обстановка вокруг, на удивление, была более чем спокойной. Солдаты о чём-то непринуждённо переговаривались, что-то друг другу рассказывали, кто-то даже умудрялся шутить и смеяться. Девушки нашего формирования расселись небольшой группкой неподалёку от импровизированного штаба и что-то оживлённо обсуждали. Всё выглядело так, будто в стране и мире не происходит ничего серьёзного, никаких потрясений, а бойцы обоих подразделений армии Элдийского королевства просто выехали на отдых за город, чтобы хорошо провести время и приобрести новые приятные знакомства. Как же мне хотелось думать, что всё именно так и есть, что нет никаких угроз войны и глобального кризиса, и дальше всё будет только хорошо и даже лучше. Однако сам этот склад, превращённый в настоящую крепость, солдаты в полной боевой экипировке, вооружённые до зубов, их настороженные и выжидающие взгляды, которые они то и дело бросали в сторону ворот, часовые на вышках и напряжение, которое буквально витало в воздухе, совершенно ясно давали понять, что грядёт ужасное, леденящее кровь и бросающее в холодный противный пот событие, которое изменит жизни многих находящихся здесь людей раз и навсегда.       Постепенно сгущались сумерки. Приближающийся вечер окружал местность своими мягкими объятиями, окутывая все вокруг нежным бархатом лиловых и голубых оттенков. На землю медленно ложились тени от построек, частокола и солдат, приобретая необычные формы с закруглёнными размытыми границами. В воздухе по прежнему приятно пахло полевыми цветами, хвоей, шишками и чистой речной водой; всё вместе это превращалось в очень ароматную смесь, которая успокаивала нервы и приводила хаотично бегающие мысли в порядок. Из леса отдалённо слышались песни птиц. Чувствовалось… Умиротворение. Спокойствие. Гармония. Как будто сама природа пыталась усыпить нашу бдительность, расслабить, заставить почувствовать себя в безопасности. Я усмехнулся. Неужели она на стороне йегеристов?       Подошло время ужина. Дежурный по полевой кухне три раза ударил палкой по старой дребезжащей бочке, разнося по округе радостную весть о том, что кушать подано.       — Ну что, идём есть? — обратился я к Альберту и Давиду, поднимаясь с земли и отряхиваясь.       — Конечно! — Ботелья радостно вскочил, лицо его осветилось улыбкой. — А то у меня с утра ни крошки во рту не было, голодный как зверь!       Рыжеволосый отреагировал спокойнее. Он поднялся со своего места, разминая конечности, потянул носом воздух, на секунду закрыл глаза.       — Картошкой варёной пахнет. С мясом. Говядина, кажется. Недурно тут кормят, однако… Я думал, куда хуже будет.       Настроение у меня немного улучшилось, и я решил подшутить над другом.       — А ты не думай. У тебя это лучше получается, — весело сказал я, за что был награждён тычком в живот.       — Да-да, — хмыкнул Альберт и, удовлетворившись моим скривившимся лицом, первым отправился к столу раздачи.       Вскоре все солдаты уже наслаждались дымящейся картошечкой с зелёным луком и укропом и отварной говядиной, которая буквально таяла на зубах — настолько хорошо повар выполнил свою работу.       — М-м-м, ну и и фкушнятина, — нахваливал еду Луис, уплетая за обе щеки, не забывая запивать бульоном.       — Абшолютно шоглашен, — ответил я с таким же набитым ртом.       Мы сидели вокруг костра, на котором совсем недавно готовился наш ужин, а теперь постепенно закипал чайник. Огонь обеспечивал не только тепло и свет, но и освещал наш ароматный ужин.       Закончив со своей порцией, я облизал ложку, отложил миску в сторону и стал с интересом рассматривать своих боевых товарищей, со многими из которых я служил ещё с самого начала моей карьеры военного в восемьсот сорок седьмом году. Луис и Альберт были сосредоточены на еде, и что-либо обсуждать им было проблематично — не могли оторваться. Кевин, Эмили и Иво Дучич уже закончили есть и о чём-то серьёзно беседовали. Из нескольких обрывков фраз их разговора я понял, что они обсуждают Эрена Йегера, владельца силы Титана Прародителя, не так давно сбежавшего из-под стражи, и строят предположения, куда же он мог пойти. «Да куда угодно, если честно, — подумал я. — Сторонников у него более чем достаточно». Чуть подальше от этой группы сидела ещё одна. В её состав входили Жанна Пти, Милена Митрова, Марио Оливьери и Селена Паульсен. Марио, широкоплечий паренёк среднего роста, широко улыбаясь, рассказывал девушкам что-то очень смешное, так как Жанна и Милена, согнувшись пополам, держались за животы в приступе беззвучного смеха. Парень, очень довольный реакцией на его слова, победно тряхнул головой, взметая вверх свои светло-русые волосы. Однако радостный взгляд его померк, как только он посмотрел в сторону совершенно спокойной Селены. У девушки было настолько равнодушное и безучастное выражение лица, что Марио даже растерялся. Он в изумлении уставился на Селену, видимо, очень желая понять, почему Паульсен не нашла ничего смешного в его словах. Теперь настала моя очередь смеяться.       — Мир, ты шего? — перестав жевать, поинтересовался Альберт. Несколько других солдат тоже повернулись в мою сторону.       — Да я анекдот просто смешной вспомнил… Про дрова, — ответил я.       — А ну-ка, поделись с нами, — Луис уже успел доесть свой ужин, и теперь его внимание было обращено на меня.       Немного поразмышляв над тем, какую лучше шутку рассказать, я ответил:       — Знаете, это удивительно, как дровосеки могут зарабатывать на жизнь, продавая дрова. Я пытался продать кусок дерева на рынке, однако всё, что я получил — это два выбитых зуба. От дровосеков.       Луис усмехнулся, Альберт улыбнулся.       — Ну пойдёт, в принципе, — оценил шутку рыжий. — Сам придумал или подсказал кто?       — Дятел на ушко прошептал, — съехидничал я.       Постепенно вечерняя трапеза подходила к концу. Многие солдаты в положении полулёжа пили ароматный чёрный чай с бергамотом, тихо переговариваясь о своём. Я тоже наслаждался этим очень вкусным напитком, смотря на огонь и думая о своём, когда ко мне со спины подошёл капитан Драгош Унгуряну и тронул за плечо. Я повернулся. Офицер стоял с миской в одной руке и кружкой в другой.       — Отнеси это Квисту. Пусть хоть поест, а то раньше времени помрёт.       Капитан выглядел очень уставшим и напряжённым. На переносице у него залегла глубокая складка, а сам он то и дело посматривал в сторону Лендли.       Поднявшись со своего места и с сожалением отставив недопитый чай в сторону, я взял из рук командира порцию Квиста.       — И на вот ещё ключ от замка возьми. Закончишь — вернёшь мне.       Я кивнул и направился к ветхому строению, по внешнему виду очень похожему на сарай, в который очень долго сносили разный хлам. Поднявшись по ступеням, которые гнулись и трещали при каждом моём шаге, я поставил еду на тёмные гнилые доски крыльца и вставил изъеденный ржавчиной ключ в такого же вида замок. С трудом сделав четыре оборота против часовой стрелки, я открыл дверь носком сапога. Та, жалобно заскрипев, открылась, пропуская внутрь последние лучи почти скрывшегося за горизонтом солнца. Я вновь взял в руки остывший ужин для Квиста и вошёл внутрь, осматривая помещение. Обстановка была довольно скудной. Куча пыльных мешков с непонятным содержимым вперемешку с разломанными ящиками в дальнем противоположном углу, какие-то доски, уложенные штабелями, полки с тряпьём и инструментами, заросшее плесенью маленькое окошко в дальней стене почти под самым потолком. За всем этим барахлом, да ещё и в потёмках я не сразу увидел небольшую металлическую конструкцию с прутьями, напоминавшую клетку. Когда-то в ней хранились винтовки, а теперь, скрючившись на полу, со связанными руками и ногами и заткнутым кляпом ртом, раненый и жалкий, лежал, закрыв глаза, рядовой семьдесят седьмого взвода Гарнизона Расмус Квист. Чем больше я рассматривал мальчишку, тем больше мне его было жаль. Совсем ещё зелёный, не знавший толком, что такое жизнь солдат лежал здесь в одиночестве, на грязном прогнившем деревянном полу, в темноте, с простреленной ногой. Конечно, он заслужил такой участи, ибо был уличён в измене, однако я всё равно не мог не испытывать чувство сострадания по отношению к этому ребёнку. Худощавый, некрупного роста, бледный и покрывшийся холодным потом, он выглядел как зверёк, которого только что выловили из бурных холодных вод горной реки. Вздохнув, я открыл дверцу импровизированной клетки, зашёл внутрь, поставил еду перед Квистом и потряс его за плечо. Мальчик глухо простонал от боли сквозь грязную тряпку, которая и служила кляпом.       — Слышь, Квист, вставай, я тебе тут поесть принёс, — обратился я к рядовому, морщась и вытаскивая влажную от слюней ткань из его рта.       Парень приоткрыл один глаз и презрительно посмотрел на меня, не сказав ни слова. Мне это не понравилось.       — Ты давай не строй из себя гордого, ешь, пока дают, — проворчал я, развязывая ему руки, чтобы он смог поужинать самостоятельно. — И давай без фокусов!       Но как только я освободил руки мальчишки от верёвки, тот, изловчившись, попытался ударить меня кулаком в челюсть. Отразить попытку нападения и прижать слабого пацана к полу для меня не составило никакого труда.       — Я тебе, по-моему, сказал не выпендриваться, — процедил я сквозь зубы, вжимая голову Квиста щекой в воняющие сыростью доски. — И откуда у тебя только силы берутся, доходяга…       Расмус не сопротивлялся. Он лишь тяжело дышал, время от времени шипя от боли.       — Ладно, капрал, я всё понял, — прохрипел Квист спустя некоторое время. — Больно…       Я отпустил мальчишку и, схватив за шиворот, резко вернул в сидячее положение.       — Так бы сразу, — пробурчал я. — Ещё что-нибудь подобное выкинешь — в глаз получишь.       Квист, усмехнувшись, кивнул. Я подвинул ему миску и чашку.       — Ешь давай, остыло уже всё.       Рядовой, неприятно растянув улыбку до ушей, тихо сказал:       — Я не буду есть. Не хочу.       Я опешил.       — Что значит «не хочу»? — в недоумении спросил я, глядя на Расмуса.       — То и значит. Я принципиально не буду принимать подачки от предателей Элдии.       Парень произнёс это совершенно спокойно, будто бы просто объяснил своему другу, почему отказывается от дополнительной порции мороженого в столь жаркий день. Я тяжело вздохнул.       — М-да… — протянул я, испепеляя Квиста взглядом, полного раздражения и усталости. — Ничему тебя жизнь не учит, Расмус.       Рядовой исподлобья посмотрел на меня и ухмыльнулся.       — Как раз таки учит, капрал. Сегодня я окончательно понял, что все мои товарищи не последовали за Эреном Йегером, предали его в самый ответственный момент. Вы хотите помешать ему самостоятельно вершить судьбу нашей страны. А он единственный, кто за эти четыре года отважился на по-настоящему решительный шаг, напав на наших врагов на их же территории в городе Ребелио и учинив там настоящий разгром, заставив марлийцев и весь остальной мир дрожать от страха. И теперь, вместо того, чтобы сплотиться вокруг нашего национального героя, пойти за ним к победе, вы собираетесь воевать против тех, кто остался верен господину Йегеру… — Квист, всё это время не отрывавший от меня взгляда, сделал паузу в своём монологе, облизнув пересохшие губы. Говорил он тихо и хрипло, однако очень воодушевлённо и уверенно. — Это так мерзко и подло, капрал… Аж блевать тянет.       И Квист смачно плюнул в миску с едой, одновременно отшвырнув рукой кружку с чаем так, что она откатилась в дальний угол комнаты, оставляя за собой длинный мокрый след. В тот момент я с огромным трудом подавил в себе резкое желание что-нибудь сломать этому охреневшему сопляку. Рассудок предостерёг меня от столь опрометчивого поступка. Поэтому я всего лишь ругнулся и сказал металлическим голосом:       — Слушай, заткнись, пожалуйста. Тоже мне, патриот нашёлся, не понимаешь же ни хрена… — Квист вновь противно ухмыльнулся, из-за чего мне вновь пришлось усмирять свой приступ бешенства. — Ты мне одно скажи, зачем тебе всё это? Ты же… Ну мелкота совсем. Тебе мамка пирожки с картошкой, бутылки с молоком присылает, я знаю… — Расмус стрельнул в меня разъярённым взглядом, однако я не обратил на этого никакого внимания. — Ну неужели вот эта твоя слепая уверенность в правильности действий Йегера стоила того, чтобы сейчас сидеть с простреленной ногой и статусом предателя, которому грозит военный трибунал, а после него смертная казнь?       Квист злобно смотрел на меня несколько секунд, после чего медленно проговорил, скрипя зубами:       — Когда сюда придут йегеристы, они всех вас перестреляют, как бродячих псов, и освободят меня. А даже если нет, мне не страшно умереть за идеи Йегера, потому что я считаю их правильными и необходимыми для выживания нашего народа. И мать моя точно поддержит меня на этом пути.       Я не выдержал.       — Да в чём, в чём, сука, заключаются его идеи?! В убийстве всех, кто с ним не согласен ради какой-то туманной цели?! Во взятии власти в свои руки?! В чём?! — прокричал я, схватив Квиста за грудки и сильно встряхнув.       — В борьбе против всего этого сраного мира за свободу элдийского народа, — просипел мальчишка, тщетно пытающийся ослабить мою хватку. — И те, кто хотят помешать этому, должны быть уничтожены. Всё.       Мне очень хотелось ударить Квиста. Было нестерпимое желание избить его до такой степени, чтобы он ни пискнуть, ни вздохнуть не смог, чтобы зубы его белыми брызгами разлетелись по комнате, как порванные бусы… Но я вновь подавил в себе этот порыв ярости и просто швырнул рядового на пол так, как бросает ребёнок надоевшую ему куклу. Тот слабо вскрикнул, после застонал, одновременно грязно ругаясь и проклиная весь белый свет, особое внимание уделяя мне. Однако я не слушал его. На меня накатило внезапное чувство вины. Со вздохом опустившись на пол, я положил обе руки себе на голову, схватившись за волосы. Господи, вот что я делаю? Истязаю мальчишку. А зачем? Потому что меня сильно задели его слова про то, что мы предатели и должны умереть? Именно так. Но ведь я же старше, я опытнее, я должен держать себя в руках, тем более при разговоре со строптивым подростком. Поддался эмоциям — проиграл, показал слабость. В очередной раз моя вспыльчивость показала меня с худшей стороны. Как же противно…       Расмус затих. Он лежал навзничь и прерывисто дышал, раскинув руки в стороны. И вот я снова вижу в нём несчастного мальчишку, который запутался в иллюзиях относительно правильности действий йегеристов и не может увидеть реальной картины ужаса, который повлечёт за собой надвигающаяся гражданская война. Ведь далеко не каждый в Стенах смирится с тем, что теперь власть на острове находится в руках людей, готовых пустить тебе пулю в лоб за малейшее неповиновение. По итогу всё это не приведёт ни к каким победам, а только к гибели ещё большего числа людей, в том числе многих невинных. Я понимал, что основными причинами, по которым Квист переметнулся на сторону Йегера, являются недостаток опыта и знаний, общее негативное настроение народа по отношению к нынешней власти, а также манипуляции со стороны лидера йегеристов — Флока Форстера, который, как говорили, очень хорошо умеет толкать речи, даром что язык подвешенный. Мне было жаль Квиста, однако свой выбор он уже сделал.       — М-да… — прошептал я и почесал пальцами голову. — Расмус, ты это… Прости меня, пожалуйста. Сорвался.       Квист молчал. Весь его вид говорил, что больше он со мной не заговорит. Уже в который раз вздохнув, я принялся завязывать рядовому руки. Тот даже не сопротивлялся. Единственное, что он сделал, это отвернул лицо. Его светлые волосы, блеснув во мраке помещения, взметнулись, и я успел заметить маленькую родинку на виске рядового, по своей форме напоминавшую яблочное семечко. Эта деталь вызвала у меня невольную улыбку.       Собрав посуду, я уже хотел было оставить Расмуса, как вдруг услышал его бормотание.       — Мы, йегеристы, сражаемся за светлое будущее нашей Родины Элдии и её жителей. А за что собираетесь погибать вы, капрал?       Я резко повернулся. Парень лежал на боку спиной ко мне, не проявляя никакой активности. Послышалось? Нет, я отчётливо слышал речь Расмуса. Постояв в раздумьях пару секунд, я наконец покинул душный сарай, заперев рядового и оставив его в полном одиночестве. Не ответил я ему не потому, что не знал ответ. Наоборот, мне есть что сказать по этому поводу. Но вступать с ним в диалог, зная, что он не поддержит его, было глупо. Я готов стоять на своем пути и защищать свою страну и народ, однако не путём борьбы против правительства, совершенно бесполезной, по крайней мере, в ближайшее время. Только объединив силы перед лицом марлийской опасности мы способны дать отпор, и Эрен со своей силой титана мог бы нам в этом помочь, однако он не посчитал нужным сделать это, предпочтя пойти своим, только ему известным безумным путём. И теперь я надеюсь лишь на то, что люди постепенно начнут осознавать, что действия йегеристов неправильны, и обратятся к более разумной политике.       Отдав дежурному грязную посуду, я направился к Унгуряну, чтобы возвратить данный мне ключ. Ещё издали я заметил, что Трой в чём-то активно убеждал Унгуряну, который, сложа руки, скептически наблюдал за тем, как его собеседник водит пальцем по лежащему на столе плану склада.       — Я тебя уверяю, Драги, этот мусор не пройдёт наши укрепления, — уверенным голосом говорил полицейский. — Только если с большими потерями, но тогда у них уже не будет ни сил, ни возможности для того, чтобы взять крепость.       Унгуряну поморщился от того, как к нему обратился Лендли, однако ничего не сказал, нависнув над картой и что-то обдумывая. Трой хмыкнул и, заметив приближающегося меня, приветливо взмахнул рукой.       — О, Шанин. Ну что, покормил мелкого? — спросил он, тряхнув головой, чтобы откинуть спавшие на лицо чёрные волосы. Со мной он вёл себя как ни в чём не бывало, словно и не он сегодня записал меня в мертвецы.       — Он отказался есть, — коротко ответил я, отдавая ключ Драгошу. Тот, услышав мои слова, усмехнулся.       — Я вообще был против, чтобы этой пародии на солдата давали есть, при том ещё и полную порцию. Продуктов и так нет, а мы ими разбрасываемся на всякую мерзость, — выразил своё недовольство Трой, после чего повернулся к Драгошу и обратился к нему вызывающим тоном. — Но кто-то очень сильно хотел, чтобы говнюк не сдох раньше времени, да, Драги?       Тень лёгкого раздражения упала на лицо командира семьдесят седьмого взвода. Он поднял взгляд на сверлящего его глазами полицейского и негромко, но так, чтобы его слышали, произнёс зловещим голосом:       — Ещё раз назовёшь меня так, и я тебе подробно объясню, почему мне не нравится такое обращение.       — А ну-ка, и как же объяснишь? — в глазах Троя вспыхнул недобрый огонёк.       — Молча. Руками, — последовал незамедлительный ответ со стороны Драгоша, который взором буквально испепелял своего оппонента.       Напряжение между ними росло с каждой секундой, и мне было просто страшно представить, что сейчас может произойти. Оба офицера смотрели друг на друга так, как будто они много лет были друг другу врагами и сейчас должны были сойтись в смертельной битве. Я не понимал, что происходит между этими двумя офицерами, однако догадывался, что они, скорее всего, знакомы. И было это знакомство для них обоих не очень приятным.       Молчание продлилось недолго. Осознав, как по-идиотски со стороны выглядят два пожирающих друг друга презрительными взглядами мужика и парень, стоящий рядом и недоумевающий от происходящего, Унгуряну тяжело вздохнул и обратился ко мне своим обычным ледяным командирским тоном:       — Шанин, ты всё? Ключ сдал? Доклад закончил? Свободен.       Я тут же встрепенулся.       — Так точно, сэр! — громко и чётко ответил я, после чего развернулся и пошёл обратно к костру. Заняв своё место, вновь уставился на огонь, погрузившись в свои хаотичные мысли, которые сменялись одна за одной. Думаю, не мне одному знакомо то состояние, когда ты начинаешь размышлять о разных вещах, порой совсем друг с другом не связанных, чтобы хоть как-то отвлечься от нарастающего чувства тревоги и немного успокоиться. И вот, перебирая мысли, словно книги в библиотеке, я внезапно вспомнил, как сегодня, когда Лендли чуть было не убил Квиста, наш командир, который, по всем правилам, должен был незамедлительно вмешаться в происходящий при участии одного из его подчинённых ужас и сам урегулировать конфликт с полицейским, стоял в стороне, как будто в тени, и только переводил свой холодный цепкий взгляд с Лендли на Квиста и обратно. Тогда я не обратил на это внимания, так как ситуация не располагала к какому-либо глубокому анализу действий окружающих, однако сейчас мне показалось это довольно-таки странным и неподобающим поведением офицера, к тому же командира взвода. Тут же я вспомнил, как смотрели друг на друга Лендли и Унгуряну совсем недавно, когда я возвращал ключ от сарая последнему. Их глаза были наполнены ненавистью, презрением и жестокостью, уголки их губ были опущены, черты лица обострились. Это были не командиры своих формирований, а два зверя, готовые без колебаний перегрызть друг другу глотку. Сложив все свои наблюдения в одно целое, я более не сомневался, что эти два человека мало того, что знакомы, так ещё и имели давние счёты, судя по всему, несведённые. «Как бы они не начали это делать в ближайшее время…», — подумал я, прихлопнув комара на щеке.       Внезапно послышался мягкий звук гитары. Кто-то недалеко от меня нежно перебирал струны инструмента, что-то напевая тихим низким голосом. Я невольно улыбнулся. Я знал только одного человека, который так мелодично и осторожно играл как песни собственного сочинения, так и других авторов.       Все голоса вокруг, даже шёпот, смолкли. Луис пел и играл негромко, и поэтому, чтобы услышать слова песни, нужно было исключить посторонние шумы. Я закрыл глаза и погрузился в историю, которую очень красиво исполнял мой друг.       Он пел о солдате, который после жестокой войны вернулся в родной город. Местные помнили его как доброго, мягкого и заботливого парня, который всегда мог протянуть руку помощи. Однако тот, кто вернулся с полей сражений, не был похож на того милого добряка.

— Стал он замкнутым и грубым, Сердце стало твёрже скал, Уж не заботился о друге, А улыбка — злой оскал, —

      с болью в голосе пел Луис.       Я вздохнул. Я видел многих людей, которых война изменила до неузнаваемости. Некоторых из них я знал еще до того, как они поступили на службу в армию. Они были обычными людьми со своими мечтами и надеждами, но когда титаны вынудили их оставить привычную жизнь, всё изменилось. Их лица стали серыми и усталыми, а взгляды — равнодушными и обессиленными. Каждый день им приходилось сталкиваться со страхом и болезнями, смертью и разрушениями. Некоторым из них удалось выжить, но никто из них уже не был прежним человеком. Война изменила их навсегда.       Однако конечные строчки оставляли надежду на то, что даже в надломленного военного можно вновь вдохнуть жизнь, вернуть его в довоенное состояние:

— И пусть терпенье наше и любовь Станут света ниточкой во тьме, Вернув ему покой душевный вновь И растворив весь гнев в воде.

      Сыграв заключительный аккорд, Луис тяжело вздохнул и отложил гитару. Повисла тишина. Каждый думал о своём, переживая слова только что услышанной песни. Слышалось только потрескивание дров в костре да отдалённое стрекотание сверчков.