Это могли быть мы, но все еще можем.

Серёжа молчит так долго, что Олег уже было собирается подняться, чтобы уйти, и даже успевает привстать со стула. - Ты когда успел популярной психологии начитаться, а, Волков? - с беззвучным "Серый", тот опускается обратно. - Вот что ты за человек такой, господи боже мой, ты своими "дорог и ценен" мне Тряпку в ребут отправил, придется немного потерпеть меня. Разумовский поднимает голову, а потом и вовсе разворачивается из компактного комка, забирает с тумбочки свою кружку с уже прилично остывшим чаем и обнимает ту ладонями, поглядывая на Олега - настороженно, выжидающе, но определенно точно не испуганно и жалобно. - Не называй так его, - Волков хмурится. Защищать Серёжу от Серого кажется странным, но слова вырываются сами - не удержать. - О, ты теперь будешь его защищать? - тот опасно щурится, подаваясь вперед и сжимая кружку в руках так, что костяшки пальцев белеют. Олег смотрит на это проявление собственничества и, осмыслив ситуацию, усмехается. - Не ревнуй, Серый, вы для меня один...- "человек" он договорить уже не успевает, потому что, в отличие от Серёжи, Разумовский вполне комфортно себя чувствует, перебивая собеседника. - А мы для себя - два, - выплевывает он почти зло. - Не переживай, я тут ненадолго. Полагаю, уже завтра сможешь продолжать миловаться и подтирать слёзки своему Серёже, - имя звучит так издевательски-слащаво, что заставляет Волкова поморщиться. Ревнует Серый некрасиво и зло. - Постарайся только этому больше шаблон не рвать, и меня будет не видно - не слышно. - А если я хочу, чтобы тебя было видно и слышно? - ввязывается в заранее проигранную дискуссию, понимая, что Серого уже подхватило и несёт, и пока не остынет - говорить бессмысленно, не услышит. Только ведь теперь переждать - это роскошь. Спрячется за Серёжу - и как потом дозваться? - Ой, да неужели? - тот отставляет кружку обратно на тумбочку и делает такое удивленное лицо, что так и хочется шепнуть "переигрываешь". - Именно поэтому ты ни разу - ни единого раза за все полгода, что вы торчите в этой дыре, и поверь, я бы запомнил, если бы это было не так! - не спросил своего Серёженьку обо мне. Так хотел, чтобы здесь был я, а не он, что даже словом об этом не обмолвился! - всплеснув руками, Разумовский слезает с кровати, с другой стороны от Олега. - Я - принимать ванну, за мной не ходи, дверь запирать не буду, как вы с этим договаривались. Или ты настолько нам доверяешь, что права побыть одному у меня здесь нет? - обернувшись уже от двери, Серый смотрит вопросительно. - Мы не договорили, - Волков тоже поднимается, допивает остатки чая и не глядя отставляет кружку на тумбочку, взглядом не отпуская взъерошенного и злого Разумовского, почти физически ощущает между ними натянутую нить, моргни - порвется, и Серый сбежит. Олег просто не может ему позволить, не может отпустить. - Даже так? Что ж, я тебя внимательно слушаю, - скрестив руки на груди, развернув плечи, он в ответ недовольно сверкает глазами, а Олег медлит, подбирая слова и, самому себе признаваясь, любуется им таким, пусть язвительным и колючим, но куда более родным и знакомым, чем долгие месяцы до этого. Отмечает, что Серый уже не такой болезненно-тощий, как после переезда. Просто тощий, каким был в студенческие годы. Болезненно ноет, щемит за грудиной. Скучал, черт возьми, Волков так по нему скучал. Сейчас бы не ругаться, не выяснять отношения, - сгрести в охапку, прижать к себе и не отпускать, пока не поймет, балбес со всей его гениальностью, что Олег его любит, целиком и полностью. Ему же тоже было не просто, принять вот эти вот выверты Серёжиной психики. Костяшками пальцев растирает шрам возле сердца, чтобы так не тянуло, морщится - и Серый теряет весь запал, сникает, будто из него опору выдернули, плечи опускаются, взгляд упирается в пол. - Прости... - из голоса исчезают мигом и раздражение, и злость, и недовольство, сменяясь виной и раскаянием. - Олег, я так виноват... Расстояние между ними - каких-то несколько шагов. Расстояние между ними - бесконечность по бездорожью, без карт и ориентиров. За прошедшие месяцы Волков прочитал гигабайты книг, которые советовали ему Серёжины врачи, но сейчас все рекомендации улетучиваются из его головы, и единственным возможным остается только преодолеть эти полтора метра и всё-таки сгрести Разумовского в объятия, прижать к ноющей груди, щекой прижаться к виску, чувствуя, как напрягается под ладонями спина, как каменеют плечи. - Уже простил, - тихо, шелестящим шепотом над ухом. Горло перехватывает, и Олег только надеется не закашляться сейчас, сглатывает с трудом. - Серёж... Серый, - он мягко гладит раскрытыми ладонями, успокаивая, а тот вцепляется в олегову футболку, сжимает ткань до боли в пальцах. - Я же тебя почти убил. Как ты можешь... зачем... - голос дрожит, прерывается. - Ну не убил же, - Волков прикрывает глаза, и не думая выпускать его из объятий. - Останься. Пожалуйста. Я скучал, - последнее выходит едва слышно, связки отказываются сотрудничать, но по тому, как напряжение под руками сменяется дрожью, Олег понимает - услышано.