Льдинки

      …Иногда ночью ей снился её далёкий Чарн. Королевство ажурных башен с присыпанными янтарем и рубинами куполами; длинных дорог, ведущих в никуда; тенистых садов, кровавых от вишен; и горько-солёных морей, полных жемчуга. Дом, который она безраздельно возжелала, предала, обратила в прах и груду камня и наконец оставила.       В темноте холодного снежного дворца память оживляла для неё лица родителей, сестры, придворных дам, шутов, поэтов. Всех, кого она сначала очень долго любила, а потом так же долго ненавидела. Но никогда ей не снились лица её любовников — храбрейших рыцарей, виднейших ученых и величайших чародеев. Ни одного из них. Все они стёрлись, поблекли и истаяли в колючей метели. И она не хотела их помнить.       Ведь все они были никем рядом с Ним.

***

      Поступь бесшумная, вкрадчиво-опасная. Джадис знает, что кошки так не ходят. Так не ходят и львы, она видела этих бестолковых нарнийских созданий, слышала их полные самодовольства речи! Нет… они совсем не напоминают того, кто сейчас плавно идёт за её спиной, не приближаясь и не показывая лика.       Живой лес угрожающе рокочет, деревья чувствуют близость Белой Колдуньи. Но их ярость смешана со страхом от понимания того, что мановения её руки будет достаточно, чтобы заморозить все соки под толстой корой. Только поэтому тяжёлые ветви ещё не раздавили её и не впились в волосы и кожу, а корни не уволокли под землю, оплетя по рукам и ногам. А может быть…       …Ещё и потому, что он не велит. Где же он? Почему нет гадкого, режущего глаза золотого света, что исходит от его гривы и лап?       Джадис никогда никого не боялась. Она упрямо вздёргивает подбородок и произносит как можно твёрже, так, чтобы самой порезаться о свой тон:       ― Если ты хочешь биться со мной, бейся!       Она сжимает кулаки и неожиданно ощущает, что пальцы правой руки всё ещё липкие от сока проклятого яблока. И, наверно, яблоком пахнут губы, не потому ли ей так плохо и так страшно, будто она вымазалась ядом? Нужно умыться. Должно полегчать.       Она, не думая о том, кто приближается со спины, идёт вперёд, к узенькому ручью. Опускается на колени, погружает в прозрачную воду ладони… и с криком отдёргивает их, а быстрое течение сковывает лёд. На мгновение Джадис замечает в воде свой изменившийся облик — побелевшую до воска кожу, яркие, будто вымазанные кровью, губы, заострившиеся черты. А за плечом — игра света! — она ловит другой лик, мужской, прекраснейшего из всех виденных прежде. Она не успевает даже понять, что в нём прекрасно, ― не помнит ни цвета волос, ни глаз, ни линии губ. Всё скрывает белое стекло.       Она оборачивается — и видит Льва. Лев всё ближе.

***

      У него множество имён. Аслан, Великий Лев, Агнец, Сын Императора-за-морем, Великий Строитель Мостов… в каждом из миров его знают под одним из этих или же под другим. Джадис слышала его имя и в бестолковом мире с молодым солнцем, куда притащили её  сопливые дети, мальчишка и девчонка. То имя было особенно красивым, благозвучным, оно подошло бы рыцарю, чародею, королю…       Но что-то мешало ей помнить его здесь, в Нарнии.

***

*       ― Ни огонь, ни вода, ни земля, ни ветер не примут тебя в первые часы после твоего неблагоразумия, дитя. Но позже ты снова сможешь касаться их.       Он говорил без угрозы, даже почти мягко и сочувственно. И он посмел назвать её «дитя» ― её, великую Королеву, которая отнимет у него этот мир и убьёт его самого… Но она помнит, что первый её удар не причинил ему вреда. А потому не станет сейчас расходовать сил. Время покажет всё. И она лишь повторяет, уже с вопросительной интонацией:       ― Ты желаешь сразиться со мной, лев? — и, распаляя, точнее, надеясь распалить, прибавляет: ― Проклятые дети и эти наивные ничтожества, твои Король и Королева из лошадиной повозки, уже не смотрят на тебя. Не нужно быть добрым.       Она видит его насквозь. Он чудовище. Такое же, как все, у кого великая власть. Чудовище, у которого просто две шкуры, овечья и львиная, причём иногда оно надевает их вместе. И она ждёт, ждёт удара когтями между лопаток, ждёт падения на лёд и рыка. Ждёт с насмешливо-едким равнодушием. Ну же. Давай.       А он  вдруг искренне, звучно смеётся:       ― Да, теперь, когда никого из них нет, я могу кое-что себе позволить. Обернись.       От смеха и голоса у нее мурашки по спине. Что-то мешает приготовиться к возможному броску, что-то кричит: «Беги отсюда!», но почему-то она не внемлет и стремительно разворачивается, — чтобы краем глаза поймать мгновение, в которое львиный облик изменяется.       Именно в ту минуту, на закате первого нарнийского дня, она погибла навсегда.

***

      Она ещё не знала, что её любовь к Нему будет как хрупкие льдинки. Холодная, мертвенно сверкающая, впивающаяся куда-то в самый незаметный и  незащищённый уголок сердца. Таящаяся и ждущая своих минут, словно древнее чудовище в темной пещере, а такие минуты будут. Чудовище никогда не разомкнёт когтей, будет отравлять самую сладкую победу и в стократ усиливать боль от самого ничтожного поражения.

***

      Он намного выше, хотя в её жилах великанья кровь. У Него широкие плечи, светлые, оттенка бузинного мёда, волосы и такие же светлые серо-голубые глаза.       В Его чертах ничего нежного и утонченного, но от взгляда не ускользает другое. У Него лицо Короля, и в главном зале Чарна, где спят очарованным сном все его правители от сотворения Мира, она не видела никого, кто был бы столь же прекрасен… Хотя бы вполовину столь же прекрасен в хищном величии, ослепительном радушии и глубокой печали.       ― Аслан?       Это её голос так предательски дрожит?       Он не отвечает, молча проходит мимо — и меховой воротник плаща, наброшенного на простую рубашку, на секунду касается щеки. Тот, кто был Львом, спокойно поворачивается спиной, а значит, нападать сейчас бессмысленно.       Он приближается к заледеневшему ручью. Прикосновение смуглой руки — и лёд рассыпается трещинами. Ручей снова бежит и живёт, а Он зачёрпывает воду и, по-прежнему стоя на коленях, разворачивается к Джадис корпусом. Когда Он внезапно брызгает на неё водой, она вскрикивает, совсем как в детстве, когда с придворными играла у реки, — и опять слышит Его довольный смех. Выходка не достойна Льва, больше подошла бы Котёнку. И это злит ещё сильнее, но она по-прежнему недвижна под светлым серо-голубым взглядом, безмятежным, теплым и скорбным. Львиным.       Он встаёт с колен и идёт навстречу. По лбу и щекам Джадис сбегает вода, но она не решается провести по лицу. Он делает это сам. Большие шершавые ладони дотрагиваются до холодной кожи, очерчивают скулы. Почему-то Джадис ждёт, что руки Льва будут горячими, как пламя, но они лишь приятно тёплые. И с каждым прикосновением тошнота от запретного яблока уходит.       ― Зачем ты… делаешь это? — у неё сел голос, и она сама почти не слышит слов.       Большой палец левой руки касается её губ, очерчивает нижнюю. На запястье шрам — сквозной, будто вбивали гвоздь. И второй такой же ― на другой руке. Не получив ответа на первый вопрос, она задаёт другой:       ― Какое великое колдовство сделало с тобой такое?       Она не может выдержать Его взгляда. Пока не может, но обещает себе, что научится. Слова, произнесённые Им, она запомнит навсегда:       ― Человеческое предательство.       Теперь она знает, каким оружием однажды убьёт Его. И кивает:       ― Сильное.       Он больше не касается её — и ей холодно, как не было никогда, даже в очарованном сне. Абсурдное желание подойти и зарыться лицом в мех Его плаща давит непреодолимо, за ним накатывает другое, непроизносимое. Нельзя было подпускать. Нельзя было поддаваться. Он велик. Он колдун. Вновь она сжимает кулаки и упрямо кусает губы.       ― Я обещаю, однажды эта страна будет моей.       Уголок Его губ изгибается в улыбке:       ― Это я обещаю тебе это, Джадис…

***

      Она никому не говорила, что у неё есть сердце. Так и не призналась даже себе. Сердце — слабость; всё, что можно пронзить, ― слабость. И первое, что стоит сделать, если хочешь стать сильнее, ― вырвать его, сковать и закопать где-нибудь под снегом. Там, где снег никогда не растает.       Теперь она была достаточно сильной, чтобы обратить в край вечной зимы всю Нарнию. Чтобы никто не нашёл её сердца в снегу. Кроме Него, потому что всё — и снег, и Нарнию, ― она получила по Его воле.

***

      Идут годы. Она почти не видит Его. Но что такое годы для подобной ей и что такое годы для женщины, ждущей мужчину, даже если она никогда не признается себе в этом?        Она рада, что всё же может забываться сном, но даже во сне Он не приходит к ней. Всё, что ей остаётся, ― проклинать Его одной и той же цепочкой слов.       «Где Ты?»       «Почему Ты забыл меня?»       «Я Твой враг, я сильнее всех Твоих врагов, я убью Тебя!»       «Ты должен бояться, Ты должен ненавидеть меня!»       «Где Ты?..»       «…пожалуйста… ненавидь меня. Думай обо мне»       …Сегодня она сидит на балконе дворца. Всё вокруг сковано стужей, а шоколад из кубка обжигает горло. Эта чаша ― единственное пылающее пятно в толщах льда, не считать же сердца ленивых гномов и её собственное, которого нет.       На краешек перил приземляется малиновка. Глупая птица таращит глаза и подпрыгивает мячиком. Обычная, не говорящая, надутый шарик из перьев и писка. Подождав, пока неосторожная тварь приблизится, Джадис метким ударом жезла превращает её в камень и собирается разбить, но…       ― Ты не читаешь писем, дитя? Просто замораживаешь их?       Этот голос, в котором таится смех. Когда она оборачивается, золотой свет не ослепляет, но она по-прежнему не может выдержать пылающий взгляд. И всё же она поднимается во весь рост, надеясь, что Он заметит красивое одеяние, переливающееся самоцветами, и сияющую корону из острых ледышек, и матовую ровность кожи, не оживленную румянцем. Она хочет, чтобы Он увидел, хочет встретить то, что привыкла видеть в глазах мужчин, кем бы они ни были…       Как глупо.

***

      Она помнила Его так, как никогда ещё не помнила врагов. Потому что ни один не знал, что у неё есть сердце, и ни одного она не боялась так, как этого Льва. Так не ненавидела. И…       Чтобы заснуть, она думала о Нём. Иногда она представляла, как вонзит нож в Его сердце, увидит расширенные от боли глаза, утонет в жаре Его крови. Но чаще она представляла другое, древнее и темнее, чем самая страшная смерть. И тело наливалось изнеможением, и внизу живота теплело, а из груди что-то рвалось и приходилась до крови кусать губы.       Но ни смерть, ни то, другое не касалось Его, истинного. В лихорадочных мыслях Колдунья видела лишь Льва. Золотую гриву, сильные лапы с острыми когтями, которые могли касаться нежно, а могли вспороть грудь до самого сердца.

***

      Приблизившись, Он берёт её ладонь в свою и прикасается губами. Чаша падает из другой руки и разбивается на  льдинки, от шоколада поднимается и тут же исчезает облако пара. Дышать едва получается, а надменность вот-вот сползет с лица. Но, держась из последних сил, Джадис насмешливо шепчет:       ― Наконец-то ты выказываешь почтение королеве Нарнии, Аслан.       Через мгновение она жалеет о словах, понимает, что как-то выдала себя. Он склоняет голову и спрашивает почти шёпотом:       ― Но почтения ли ты жаждала?       Уязвленная и испуганная, она отступает, хватает  скипетр и наставляет на Него — ледяное острие в миллиметре от широкой груди. Как никогда она ощущает свою ничтожность, свою глупость и свой проигрыш; кажется, что она снова тринадцатилетняя принцесса, которая робко пытается шептать о любви звездочёту отца. Королева Нарнии пылает яростью, принцесса Чарна — стыдом за слабость, за то, что ещё жива в сердце Джадис, за то, что сама и есть сердце. И обе они ненавидят Льва.       Золотисто-смуглые пальцы касаются скипетра, пуская по нему зелёный побег. Лоза обвивается вокруг мёртвого дерева, виток за витком. Джадис отбрасывает скипетр — и даже на ледяном полу растение продолжает искать себе дорогу.       ― Я убью тебя, Аслан. Клянусь. Ты опоздал, это королевство во власти моего волшебства…       Он снова идёт вперёд, и теперь ей нечем защититься. У неё только короткий кинжал, но стоит  занести его — и чужие пальцы крепко стискивают запястье, сдавливают без боли, но заставляя выронить оружие и выругаться. Глаза уже совсем близко, и она, внезапно перестав сопротивляться, замирает. Дыхание на коже — тёплое и осторожное, будто изучающее. Если бы Он действительно был Львом, то, наверно, именно так смотрел бы перед последним броском. И жертве было бы уже всё равно.       ― Мог ли ты найти лучшее зло для этого мира? — её голос снова дрожит. — Мог ли ты найти лучшее наказание для предательницы Чарна?       Молчание. Склонившись, Он прижимается губами к её виску. Она чувствует, как колется светлая щетина, и давно не пытается освободить руку. Она готова упасть, прямо сейчас, от какой-то новой, незнакомой, сладкой боли, которая ширится внутри с каждым осторожным касанием, прорастает, как лоза вокруг ледяного скипетра. Но Джадис всё ещё стоит на ногах. И, не позволяя себе выть и плакать, продолжает говорить:       ― Ты ведь знал… да? Что проклятые дети вытащат меня оттуда… — мысли путаются, но она лихорадочно выхватывает их из горячего тумана. — Ты всё знал и знаешь! Ты думаешь, я настолько глупа, чтобы не видеть, что за судьбу ты приготовил для меня…        В следующее мгновение она без сил вжимается в стену. Аслан накрывает поцелуем её губы, быстро, горячо и нежно. Ладони осторожно скользят по спине, зарываются в волосы, и в первое же мгновение она льнёт к Нему, забыв о гордости, ненависти и судьбе.       ― Этого ты хотела, дитя?       От внезапно вернувшегося холода она открывает глаза. Зала пуста, скипетр мёртв, а малиновки на краешке ограды нет.

***

      Она надолго запомнила день, когда встретила это ничтожество, Эдмунда, а потом его брата и сестёр. Для Джадис они ничем не отличались от двоих, которые когда-то пробудили её от проклятья. Такие же глупые и разевающие от восторга рты. Крысеныши.       Младшего мальчишку оказалось легко купить, достаточно было шоколада, рахат-лукума и обещания подарить корону. С первой минуты она возненавидела будущего предателя. В её мире предавали ради чего-то большего.       Она не знала, ради чего в мире за нарнийским шкафом когда-то предали того, кто целовал её на заледенелом дворцовом балконе.

***

      В тени шатра золотится Его грива. Он лёг на траву, устало вытянув лапы. Она присматривается к ним — в этом обличье шрамов нет.       ― И что же? Примешь ли ты то, что я предлагаю тебе? Оставишь мальчика?       Больше всего ей хочется перерезать Эдмунду Пэвенси глотку прямо сейчас. Больше всего она жалеет, что не сделала этого в первую встречу. И больше всего она боится своего предначертанного ответа:       ― Да, Аслан.       Он обращается. Она спешно отводит глаза. Сейчас она просто не может этого выдержать и тихо предупреждает:       ― Они могут увидеть тебя. Или учуять. Или…       Он приближается в молчании; мягко мерцают волосы цвета бузинного меда. Она не знает, что случится в следующую минуту, и непроизвольно сжимает скипетр. Она боится даже сейчас, после договора, который оба они обязаны выполнить. Боится Его и себя.       А Он опускается перед ней на колени и прикасается лбом к ткани её одеяния. Протянув руку, она хочет коснуться Его, но отдёргивается ― не обжегшись, а услышав:       ― Я благодарю тебя, Джадис.       Он благодарит её за свою будущую смерть. Белая Колдунья снова отступает, а раненая принцесса Чарна бьёт Льва по щеке и, отпрянув, выходит из шатра. Она идёт к колеснице и впивает в себя тупой бараний испуг на лицах проклятых детей. Слова «Я не претендую на кровь вашего брата» звучат сухо и равнодушно. Обернувшись, она видит возле шатра Льва и зло спрашивает, уже зная ответ:       ― Не передумаешь?       Рёв потрясает боевой лагерь нарнийцев. Фавны, кентавры, звери хохочут и плюют вслед её колеснице. Её лицо не пылает румянцем гнева или торжества. Оно смертельно бледно.

***

      Она убила Его у Каменного Столба. В  глумливой пляске отвратительных, обречённых созданий была вся её боль, всё безумие, какое не охватывало её, даже когда она стояла на крыше последней непокорённой башни Чарна и смотрела на реки крови и костей, несущиеся по улицам. Джадис говорила самые ядовитые и горькие слова, какие только хранились там, где должно было быть сердце. Она отстригла сияющую гриву, в которую хотела зарываться пальцами. Она смеялась, глядя в скорбные глаза.       И она знала, что маленькие дурочки, которых Он собрался сажать на трон, смотрят на всё это. От этого она неистовствовала сильнее: хотела показать им лишь одно, что, наверно, стоило бы знать каждой женщине.

***

      Смотрите, дочери Евы. Вы никогда не узнаете, что на этом столе я убиваю Мужчину, которого люблю, потому что Он приказал мне это. И каждая из вас будет проходить через такое, сердце каждой из вас будет вырвано и разодрано, а поэтому не любите! НИКОГДА НЕ ЛЮБИТЕ!       Но, беснуясь и смеясь, она говорит другое, прописные истины о том, что любовь бесполезна, о том, что Он, Аслан, глуп, о том, что она победит завтра на заре. Она оттягивает последнюю минуту. Она превратилась в трусливое ничтожество, забывшее о  мечте однажды увидеть Великого Льва мёртвым. Но о мечте не забыл Он. И внезапно она слышит совсем тихое:       ― Давай, дитя…       Уже взметнув каменный нож, она зачем-то обращает на Него взгляд — и страшная иллюзия овладевает ей. Льва на столе нет, есть человек с обнажённой грудью и запрокинутым подбородком, с измученным взглядом и шрамами на запястьях. Теперь, когда рубашки нет, она видит ещё один шрам — на левой стороне груди, возможно, от копья. Он улыбается:       ― Бей прямо туда.       Рука дрожит. Она давно не хочет упиваться, она хочет убить мгновенно, не причиняя боли хотя бы себе. Но в последний миг она колеблется, и удар получается неровным, неточным. По телу Его пробегает судорога, лицо ещё больше искажается.       И Джадис слышит собственный крик, который кажется всем криком торжества. А в следующую секунду есть только она, твари всех мастей и мёртвый лев на столе.

***

      То, что смертные создания, даже мудрейшие, зовут болью — не боль. Боль другая, и она не рубцуется временем. Она рубцуется лишь одним чудодейственным снадобьем — смертью. И Белая Колдунья об этом знала.       В ту полночь у Каменного Стола она навсегда перестала отрицать, что у неё есть сердце. Глупо отрицать, что раньше у тебя было то, чего теперь правда нет. В её сердце просто впились острые льдинки. Их было слишком много, чтобы сражаться.

***

      Она сидит в шатре, тяжело упираясь ладонями в холодную траву. Она давно ничего не чувствует и ничего не ждёт. Она просто знает, что будет заря, а на заре — битва. И знает, что победит. Джадис не собирается лгать себе: она по-прежнему жаждет победы. Жаждет, вопреки всей боли, которую Он  причинил. Жаждет, чтобы хоть как-то за эту боль отомстить, эта жажда — единственное, что у неё осталось. Она верит в это… и шаги за спиной кажутся лишь обманом рассудка.       ― Ты сегодня была героем, дитя.       Она не оборачивается. По щекам бежит из глаз что-то обжигающее, горько-солёное. Шаги приближаются. Наконец Он опускается на колени за её спиной. И она произносит фразу, которая кажется нелепой после всего случившегося на Каменном Столе:       ― Прости, что я дала тебе пощёчину.       Тихий смех. Он подаётся ближе, откидывает за плечо вперёд пряди её чёрных волос и касается губами шеи. Она замирает, крепко зажмуривая глаза. Вновь Он крепко сжимает её плечи и мягко притягивает ближе.       ― Прощаю… ― совсем тихий шёпот, новый поцелуй.       ― Ты знаешь, Аслан, я так устала… Неужели всего этого мало за мои преступления?       Она знает, что если Он отстранится, ответ — «да». Но Он по-прежнему целует её, сцепляя изуродованные шрамами руки на её поясе.

***

      Понимала ли она, что Он пришёл вместе встретить её последний рассвет в этой стране? Может, Колдунья и могла бы это понять. Но принцессы с кровоточащими от маленьких льдинок сердцами этого не понимают. Они забывают самих себя в такие ночи под пологами шатров. И утром снова исчезают под масками жестоких королев.

***

      Битва давно кончена, но никто не понимает этого. Грифоны, фавны, кентавры, дриады, животные, великаны, оборотни, гномы — все визжат, воют, кричат. Они уничтожают друг друга и самих себя, лязг оружия об оружие и костей о кости лишает рассудка. Ещё недавно этим боем упивалась и она.       Теперь она лежит на травянистом склоне и чувствует, как кровоточат плечи, разодранные когтями. В прыжке Лев сломал ей ключицу, и теперь ей тяжело дышать, но она не замечает этого. Она улыбается, глядя на Него снизу вверх. Она видит человека, который медленно склоняется к её губам… и снова думает о том, что если бы Он действительно был зверем, то, наверно, именно так смотрел бы перед последним броском. И жертве было бы уже всё равно.       Через мгновение будущие Короли и Королевы Нарнии видят, как огромный Лев поднимает от мёртвой Ведьмы окровавленную пасть.

***

      Там, где она сейчас, время другое. Не такое ненормально быстрое, как в мире под молодым солнцем, не такое рваное, как в Нарнии и не такое бесконечно тягучее, как в Чарне. Её замок — один из красивейших здесь, хотя трудно сказать, потому что в этом месте нет ни одного некрасивого замка. Но на ее балконах растут цветы всех миров, где бывает Аслан. Нарнийские колокольчики, земные розы, чарнские золотые гвоздики, орландские фиалки… Джадис никогда не любила цветов, и всё же здесь только они служат ей напоминанием. О том, что иногда она слышит знакомые шаги и голос:       ― Ты скучала без меня?       Она всегда отвечает: «нет» и гордо вздёргивает подбородок. А потом, приблизившись, запускает пальцы в длинные светлые волосы, похожие на гриву. И лишь изредка она ещё позволяет себе прошептать:       ― Как же всё-таки жаль, что ты не ручной Лев…       Ответ неизменен и полон нежности и смеха:       ― А мне очень жаль, что ты не ручная Колдунья…