Resumption

      Дазай встаёт разбитый, как сервиз, подаренный на свадьбу изначально безнадёжным супругам. Вдребезги. Абсолютно. С шумом и осколками чувств, что так больно впиваются в плоть его души и сердца. Как он докатился до жизни такой? ***

00:56 am

Милая, ты где?

Я жду.

02:13 am

Все ещё жду

03:00 am

Ты к утру же

придёшь?

Малышка Чу?

      Разблокировать телефон. Посмотреть. Заблокировать. И так миллиарды раз. Слишком много, чтобы встать «с той ноги». Иногда Осаму думает, не легче ли отпилить себе обе, чтобы уж точно не запутаться?       «Какой же бред в голову лезет. А ты, вообще-то, должен знать, что это не к добру». Ну да, должен. Дазай проверяет телефон снова, но там лишь пять утра очередной субботы. Нетрудно догадаться, почему он ненавидит их. Они просто идут после пятниц.       Стрелки настенных часов, висевших так долго, что стена за ними уже давно имела гораздо более яркий цвет, чем её видимая часть, медленно подбирались к шести утра. Осаму смотрит на них, будто если он просчитает каждую секунду, ему непременно станет лучше. Должно было стать. Но стрелки движутся неумолимо, не даря желанного покоя. Может, остановись они хоть на секунду?.. ***       — Хах, Чу, ты забавная. Особенно милыми этой ночью были сообщения твоего «парня», — утро Гоголь и Накахара встречают в люксе с видом на море. Рассвет щедро разливает розовую акварель на небо и воду, не боясь за то, что цвет окажется бледным.       — Nicolas, твои шутки всегда такие удачные? — девушка потягивается и придерживает одеяло, не давая ему соскользнуть с обнаженной кожи.       — А то. Ты уже знаешь что ещё у меня всегда удачное, — Гоголь усмехается и обнимает ее. — Слушай, а нужен тебе этот псих-то твой? Я был бы рад такой девушке.       — Хм. Надо сказать, он мне уже и сам надоел. Но иногда приятно, когда тебе поют дифирамбы, — губы с растёртой помадой растягиваются в самодовольной улыбочке.       — Да я понял, что он у тебя собачкой работает. Встречает, облизывает и радует хозяйку.       — Хах, интересное сравнение, — Чуя на секунду задумалась. — Знаешь, ты прав. Наверное, надо его бросить. Хотя бы из милосердия.       Девушка достаёт телефон и открывает диалог. Не читая последние дцать сообщений, уверенно набирает текст. 6:24 am Осаму, радость моя, должна тебе сказать, что мы расстаёмся. Я тебе изменила и ни о чём не жалею.

Накахара делала это совсем не в первый раз, но влюбленный Дазай слепее, чем даже Дазай без линз. 6:26 am Не звони мне только, я не выдержу твоих стенаний. В понедельник заберу вещи, можешь не приходить, если не захочешь. Прощаюсь как твоя девушка.       Откинув гаджет подальше, она смотрит на Николая.       — Всё.       — Всё? — парень поднимает светлую бровь. — Думаю, тебя ждёт ещё миллион звонков и сообщений.       — Ну ждёт и ждёт, не в первой, — Чуя фыркает и тянется к длинным волосам Гоголя, уже не боясь за одеяло.       — И то верно, — хмыкнув, тот притягивает девушку к себе, вовлекая в поцелуй. ***       «Прощаюсь как твоя девушка». Эта фраза врезается в сердце Дазая. Это слишком жирная точка. Это слишком тупое лезвие, что всё равно раздирает нутро, но делает это в разы болезненней и медленней острого. Весь смысл, весь фундамент жизни Осаму рушится на его глазах. Вот, секунду назад он жил и, пусть не всегда, но во что-то верил. А что теперь? Как по щелчку пальцев исчезли мечты, желание, цели, вера. Всё. Он остался абсолютно один в этой беспросветной темноте. Во тьме, которой всегда боялся. В его собственных мыслях.       «Надо просто забыться, отключить голову»       Дазай льет виски в стакан а не слезы и пьет, не задумываясь. Жидкость не обжигает, нутро его и так обгоревшее, будто стенки адских котлов, в которых вечно варятся самые ужасные грешники. Не отправить ли себя к ним?       Эта мысль была приятная, ласкающая разум. Это то, что неизменно выползало из внутренней пустоты. Желание ей соответствовать и опустошить своё тело от безнадежно больной души.       Осаму совсем не помнит, как оказался в ванной. Но в руке — лезвие, а в голове — уверенность в своих действиях. Порез. Второй. Порезы маленькие и поперёк вен. Они не убьют его, как бы Дазаю ни хотелось. Зато прекрасно перекрывают внутреннюю боль. Кровь алыми ручьями расцветает на его бледных руках, одежде, кафеле… А потом всё же кровать, бинты и, наконец, спасительная темень. ***       Утро понедельника ещё никогда не было настолько ужасным. Осаму страшно даже взглянуть на себя в зеркало. Он просто пишет своему менеджеру, что сегодня берёт больничный. Он заболел. Возможно, смертельно. У него пожар сердца. Телефон, который весь вчерашний день был терзаем Осаму, пытающимся дозвониться из черного списка, сел, не имея больше сил существовать.       Дазай, прекрасно его понимая, встаёт с кровати и идёт на кухню, чтобы просто влить в себя кружку кофе. Кофе же сможет заполнить пустоту внутри?       Уже находясь за столом, Осаму слышит скрежет ключей и открывающуюся дверь. Чёрт. Только бы она не зашла в кухню.       — Ну так себе хатка, — вместо тонкого голоска Чуи раздаётся чей-то наглый низкий тенор.       — Хах, сама рада отсюда смотаться побыстрее, — а этот голос был уже её. Осаму молится всем богам, лишь бы его не заметили.       — А что, совсем тебя достал этот? — нетрудно догадаться, о ком шла речь.       — Честно? Очень. Да всё как-то руки не доходили, — смех. — Я рада, что всё так сложилось.       На какое-то время разговоры стихают, и Чуя собирает свои вещи. Наверное, это было долго. Или очень быстро. Чувства Дазая требовали калибровки, сейчас же им доверять просто не имеет смысла.       — Так, ну всё. Пошли, милый. — сердце болезненно сжимается.       — Как скажешь, Чу.       Хлопок дверью. Его не заметили. Как и всегда, собственно. Больше Чуя сюда не вернётся. Эта мысль ввела Дазая в странные чувства. Вдруг она не показалась такой ужасной.       «Может, это и к лучшему».       Дазай ещё не понимает, но пустота и липкое «никак» вытесняет «больно, грустно, страшно, невообразимо». И вечером он снова находит себя в ванной и с лезвием, теперь уже ища в своей гнилой душонке хоть какие-то чувства.