О любви

Острые когти с неприятным скрежетом проскальзывают по подоконнику, и он просыпается. Птица взмахивает крыльями раз, другой, и, не удержавшись на глади отполированного питерскими дождями железа, пикирует куда-то вглубь двора.

Вдох. Он медленно набирает воздуха в грудь и задерживает дыхание. Так во время охоты зверь замирает недвижимый, прислушиваясь к каждому шороху, готовый напасть.

Выдох. Выдох тихий. Чтобы не разбудить её. Он медленно отодвигает потяжелевшее от влажного воздуха одеяло и садится. Августовские ночи тёмные, но волк у него на спине темнее. Волк зол, волк скалится, волк обездвижен чернилами, загнан иглой под кожу хозяина, чтобы напоминать тому, кто он есть. И хозяин помнит. Он оборачивается, и взгляд его замирает на лежащем рядом теле. Она свернулась в комочек, спряталась от своих страхов под белизной одеяла, и только голые плечи-мишени ровно вздымаются в такт её дыханию. Он хочет лечь обратно, но замирает – внутри, потревоженная посреди спячки, начинает ворочаться тревога. Поднимает мордочку, проверяя, кто побеспокоил её на этот раз, но заметив своего привычного посетителя, опускает обратно – уже притёрлись. Сейчас он отдал бы многое за возможность заново отстроить карточный домик неведения той, которая лежит рядом с ним, что начал рушиться ещё в день, когда он ввалился к ней домой, заливая пол и ковры собственной кровью. Неведение – лекарство от всех болезней, лучшая панацея. Свою баночку волшебных таблеток он потерял где-то в песках Сирии. Что и говорить, в «дурака» он всегда играл превосходно, жаль, что не в картах. Он медленно, без лишних движений, встаёт и подходит к окну – единственному источнику слабого света. Сигареты ещё есть - целых пол пачки. Пол пачки будущих дымящихся окурков с тихим шуршанием перекатываются из одной части упаковки в другую, он суёт один между зубов и распахивает форточку. Щелчок зажигалки. За окном спит город, весь в изломах водосточных труб, похожих на чьи-то неуклюжие руки. Если б умел, он обязательно сыграл бы для неё ноктюрн, но играть на трубах он давно разучился, а руки хорошо умеет только ломать. Волк беззвучно рычит, когда его хозяин, свесив одну ногу, садится на подоконник и подпирает спиной стену. Завтра всё изменится. Она проснётся и будет кричать на него, злиться, что тянул до последнего. Потом замолчит и посмотрит таким взглядом, от которого другой получил бы психологическую травму. Но не он. Он будет смотреть на неё в ответ и молчать, потому что знает, что она не нуждается в его словах. Никаких «когда придёт время, ты всё поймёшь». Она умная, она уже всё поняла. Давно. Он дотрагивается до кармана рубашки, висящей на спинке стула, проверяя, на месте ли билеты. В складках ткани показываются два корешка со штрих кодами и такой простой надписью «Аэрофлот». Они укроются в снегах за полярным кругом, где всё зло уже давно выморожено, где их будут убаюкивать метели. Он сбережёт её. Спрячет от посторонних глаз, закроет своим телом, чтобы ни один гад не коснулся милых плеч липкими пальцами. А иначе он снова подкатает рукава и начнёт втирать соль в воспалённые вражеские раны. Он прикладывает к губам сигарету и вдыхает – огонёк на другом конце на мгновение разгорается, чтобы снова исчезнуть. Надо бросать. Трупный запах он не отмоет от себя уже никогда, а мешать к нему ещё и сигаретный - выйдет слишком тошнотворно. Он уверенно тушит недокуренную сигарету и ждёт, пока не выветрится дым. Наконец форточка, закрываясь, скрипит, и сирена скорой помощи, заходясь в истерическом приступе где-то за несколько кварталов от них, затихает. Простынь на кровати совсем сбилась, а подушки – белые пятна – сиротливо разметались по разные стороны. Ему, конечно, привычнее порядок – он поправляет всё, что кажется ему неправильным, сдвигает подушки так, чтобы не было зазора и ложится рядом с ней. Руки на плечах, руки на спине, руки в одеяле, руки в руках. Руки касаются других еле ощутимо, ощупывают каждый миллиметр личного пространства; руки аккуратны, точно сапёры на минном поле. Он обнимает её так, чтобы не спугнуть ненароком сон, и закрывает глаза. Только волк не спит.