Мой маленький солдат

— Возможно, ты этого не вспомнишь... — смягчает она, хотя точно знает, что вспомнить будет невозможно, и врёт, глядя в доверчивые голубые озерца глаз, уже блестящие от слёз. Сережа был совсем не глупый. — Но я люблю тебя больше, чем кого-либо в этом мире. — Мама, ты меня пугаешь. Слово «мама» одновременно было отравой и спасительным глотком воздуха для тонущей в толще отчаяния Наташи. После этих слов из его уст, казалось, что отпустить сына будет невозможно, и что делать с подступающей истерикой Наташа пока не знала. Но какое облегчение она испытала, когда поняла, что несмотря на всё — на её работу и частое отсутствие; на ужасные условия, в которых Серёжа провел детство; на порой строгое отношение к нему ради его же блага, — вопреки всему Наташа смогла стать «мамой». Заслужила это слово, и ничего важнее в этой жизни для неё не было. И ничего больнее. Ей хотелось дать ему лучшее детство, хотелось дарить ему милые пижамы и чувство безопасности на каждое рождество, осыпать поцелуями по утрам. Наташе мечталось быть сносной матерью и безжалостным защитником, но пришлось стать требовательным тренером и суровым надзирателем. И никаких сказок перед сном, потому что Наташа в ночное время часто была на заданиях. А утром ей не позволяли видеться с ним. Всего несколько часов в день наедине с сыном — единственный повод для улыбки. И большую часть времени из этого — тренировки. Она не делала этого для них, для красной комнаты — только ради него. Чтобы выжить в этом мире, нужно быть готовым защищаться. Чтобы выжить в мире, в котором она его родила, нужно быть готовым нападать. К счастью, Серёжа был не против такого досуга, необходимость которого для выживания он ещё в силу возраста не осмыслил. Когда им уже позволяли разделять трапезу вместе, а он начинал привередничать, разучивание новых приёмов было хорошим стимулом все съесть. И в такие моменты, когда он в нетерпении уминал серую вязкую кашу, чтобы скорее выйти на улицу и поиграть в «солдата», Наташа с растянутой на разбитых губах улыбкой наблюдала не отрываясь. И казалось, что ничего не может разрушить этот её маленький мир. Пускай вокруг рушатся города и режимы, пусть воют автоматы и льётся реками кровь… Перед ней сидит её малыш, мотая рыжей головкой, у него есть какая-никакая еда, крыша над головой… И он улыбается. Она ненавидела слово «солдат» и всё, что связывало Серёжу с борьбой и болью. Но понимала, что ему необходимо им быть, чтобы выжить, потому что в любой момент её сил может стать недостаточно. И потому Наташа ни на день не давала ему забыть, кто выживает в этом мире; звала его своим «маленьким солдатом» или «бойцом», вместо «зайчика» и «солнышка». Много таких зайчиков она видела в комнатах, где тренировали юных черных вдов. Чтобы не закончить где-нибудь в земле в глухом лесу — куда свозили неугодных, она в точности не знала — им нужно было стать воительницами, хищными птицами и вместо мягких лапок отрастить когти. Серёжу просто не могла постичь та же участь, что и проваливших тест, а значит, бесполезных для этой организации детей. Бракованные образцы… И так было невероятным чудом, что ей позволили его оставить. Что она познала радость материнства. Счастье быть чьей-то опорой, мягким плечом, твердой хваткой, лучшим кулинаром, вторящим смехом, невыносимой щекоткой, нежным поглаживанием по голове. Всё это будет сниться Серёже и казаться таким настоящим. Чьим-то шлепком по неугомонной заднице, раздражающим дуновением в ухо, теплым взглядом из-под опустившихся от усталости бровей, витком аромата вишнёвого шампуня с огненно-рыжих прядей в серых простынях. Серёжа будет просыпаться и все ещё слышать этот запах, будто голова незнакомки совсем недавно ещё лежала рядом с ним на подушке. Чьим-то размеренным счетом во время оттачивания навыков, когда тренировки перестали подаваться как игра и приобрели серьёзный характер. Серёжа забыл всё, но не эти умения. И последним теплым прикосновением к щеке. После которого ни любви, ни ласки Сережа больше не знал. И так скучал по этому сну, каждый раз, когда натыкался на суровые взгляды воспитателей и хлесткие их удары по лицу. Наташа обнимает его в последний раз, ничего не говоря. А он, словно всё понял: молчит, ничего не спрашивает. Не отвечает ей на нежность. Только крепко сжимает в кулаке её указательный палец, как когда-то в детстве; перебирает в голове варианты, почему мама с ним будто прощается навсегда. Почему едва не плачет. Почему они бежали куда-то и сидят в темном пахнущим канализацией помещении. Почему рядом с ней какие-то люди, непохожие на всех, кого он знал в красной комнате. У этих — добрые глаза. Но одежда не менее мрачная. Взгляд не менее серьезный. По началу она изо всех сил старалась, чтобы Серёжа не видел в ней женщину, которая убьет ради него. Он должен был убивать сам. Чтобы не размяк в её объятиях и не потерял бдительность, чтобы не ленился. Она честно старалась отдалиться. В том числе и ради того, чтобы в будущем было легче прощаться. Но в какой-то момент беспрекословное и боязненное повиновение красной комнате низвелось до пустоты её трепетной всеобъемлющей любовью к каждой рыжей прядке на его маленькой голове. Так что теперь не они забирали его, а она отпускала Серёжу в лучшую жизнь — пусть это и не самое удачное определение для отлучения от матери и детдома, в который он теперь попадет. И даже если придётся несладко, это хотя бы будет похоже на жизнь, а не то, что она предложила ему в тот миг, когда в тускло освещённом помещении раздался его первый крик. *** Серёжа, который теперь носит фамилию Разумовский, находит её в момент, когда половина вселенной стёрта с лица земли. Когда убивала дочь Дрейкова, она думала о нём. Каждый раз когда чувствовала, что они проигрывают — она думала о нём. Засыпая — думала. Окончательно уничтожая красную комнату — всё ещё думала. И все эти пять лет, перед глазами вставали ужасные картины того, как поцелованный солнцем и недоцелованный ею бледный худощавый парень с беспокойным взглядом — так она его представляла — рассыпается в пепел. Но вот, снова в тусклом помещении, пропахшем болью и слезами, как и много лет назад, раздался его голос. Уже взрослый, окрепший, но все ещё полный боли. И ей столько нужно сказать ему, столько объяснить, но Нат просто плачет, закрывая лицо руками. Потому что он зол и обижен. Он не поймет. Наташа больше для него не образ из снов, полнившихся сладостью и вишней. Не та сила в руках, которая ощущалась, когда он дрался с мальчишками в детдоме. И её нежное поддерживающее прикосновение на предплечье, след от короткого ещё фантомно ощущался. Сейчас для него она сгусток разочарования и тех самых тошнотворных запахов подвала, где они виделись в последний раз. Да и для самой Наташи его новый запах будет незнаком. Его перенятые от других манеры и навыки, его собственные привычки, к формированию которых она не приложила руку — все чужое. Но его огненные криво срезанные прядки, окрашенная презрением, но любимая синева глаз знакомы. И эти руки, которые она грела в своих в осенние вечера, когда им было позволено засыпать вместе. И шея, усыпанная родинками, каждую из которых в такие ночи она считала, подмечала новые, не щадя своего зрения в освещенной одним маленьким ночником комнатке. И если бы только он однажды смог одарить её улыбкой вновь. В момент, когда города и режимы рушились и реки крови рассекали уставшую землю под песнопения автоматов и пушек, Наташа снова была в своей маленькой комнате смеха, страха и счастья. Наедине с ним какие-то несколько часов — но теперь это время было неограниченно. В такой момент можно было поверить во что угодно. И Нат верила, что когда-нибудь Серёжа сможет её простить. Ведь он жив и рядом с нею. И ничего важнее в этом мире для неё не было. И ничего больнее.