сквозь тысячу лет

Это до безобразия смешно, когда воспоминания и собственный разум съедает заживо, не оставляет место для спасительной тревожной кнопки и сжигает, медленно растворяет временно построенный замок бесстрашия. Возможно, Сережа заслужил такое отношение к себе абсолютно всех людей на земле, существ и искусственно сделанных умов, возможно, он не достоин жить нормально. Марго привычно приветствует его и напоминает создателю о том, что накануне будет его презентация совершенно новых разработок в плане технологий до того, как пройдёт собрание свиты богатых и влиятельных людей, чтобы ещё больше распространить товар среди простого народа. Приятный голос Марго разливался мелодией, словно она — его настоящая, живая подруга, которая решила навестить безответственного Серёжу и готовит на просторной кухне со всеми удобствами потрясающий кофе, сладкий, с молочной пенкой. Он любил привносить в свою жизнь сладость: торты, разные виды пирожных, множество вкусов фруктовых кремов, пасты и булочки, потому что не мог сделать что-то ещё со своей жизнью. Благотворительный фонд в помощь детям-сиротам? Запросто, только тот самый запал от идеи и первого успеха прошёл, уступая место пустоте. Слишком многое в жизни упустилось из виду зорких глаз, которые сейчас прикрыты стёклами очков в тонкой серебряной оправе, чтобы не привлекать лишнего внимания. Если ещё подростком он мечтал стать популярным и тешил надежды на богатое будущее, то сейчас единственной его целью было не утонуть в беспросветном одиночестве, затмевая всё то светлое, что у него осталось. Темнота сгущалась в его снах, шептала о ничтожности души, сверкала золотистыми глазами, перьями осыпала израненные ладони в попытках освободиться из клетки собственного разума, но Сережа старался прогонять нечёткие силуэты, нарисованные им в далёком детстве. Он думал, что сходит с ума и ему нужна помощь специалистов, но разве это стоит того? Он сделал всё, что мог и даже больше, нужно ещё? В чём смысл, если ты не получаешь взамен? Серёже и не нужно было ничего, только лишь крошечную надежду на то, что он выжил и, потёртое чёрным углём при перевозке с далёких мест письмо о смерти лишь шутка, не смешной розыгрыш. Этот клочок бумаги стирал границы внутри в порошок, прах, который лучше развеять и забыть о нём: популярный, богатый, успешный молодой человек исчез за его другом, торопясь нагнать торопливую душу. Разумовский безбожно пил, несколько раз пытался закурить, но сигареты выскакивали из дрожащих пальцев, как у зависимого наркомана, только он был зависим не от вещи, а вполне реального человека; табачный дым неприятно жёг лёгкие и Серёжа бросал пачки сигарет в дальний угол, на всякий случай, для другого раза и новой попытки успокоения. В рознь с болезненными мыслями он думал о чём-то приятном, ему было мало настоящего, светлого, лучика света в беспросветном тернистом пути, его спасало только одно: идеи, они потоком лились в сознание и воплощались в новые творения. Совсем недавно он представил своё изобретение: платформа «Vmeste», которую он разрабатывал долгие годы и совершенствовал — другие социальные сети проигрывали во многих планах, Разумовский изучил каждую и старался избежать минусы, сделав платформу совершенной. Это новый глоток для людей, без осуждения и токсичности, где каждый может заявить о себе и найти своих последователей — подписчиков и единомышленников в любой сфере. Новая ветка прогресса — это искусственный интеллект: ты можешь задать ему внешность, пол, голос, а встроенная в компьютер «R.V.» — компании Разумовского — технология воссоздаст помощника со своими чертами, выбранными человеком заранее. Марго — так назвал он свою помощницу — обеспокоенно следила за Разумовским, даже если в её пиксельном взгляде не отражалось ничего. — Марго, сегодня какое число? — Двадцать седьмое декабря, Сергей. — Спасибо. — Вас что-то беспокоит? — её голос был с нотой беспокойства, словно она настоящая и сидит рядом с ним. Серёжа верил в то, что его создания — потерянные души из других вселенных, эта мистическая история давала крошечное ощущение нужности, будто он за пределами шаблонных правил, серых будней и жестокой реальности. Не бесчисленное количество запрограммированных четко работающих схем и алгоритмов, а человеческий ребенок, не умеющий быть безразличным. Его создания — огромный шаг в будущее, это невероятный толчок к современной жизни, где у тебя может быть друг и помощник, защита и психолог. Многие годы разработок, нервов и сил, бесчисленные кружки кофе и никакой поддержки со стороны других — кого именно, Разумовский решил опустить и продолжать работать — стоили того, чтобы сейчас видеть изменения в людях и их привычном укладе жизни. Его поддержка сейчас далеко и правда ли мертва — неизвестно никому. Серёжа бессонными ночами искал заветную страницу, пока Марго тактично в десятый раз не напоминала о времени: завтра встреча с программистами, нужно быть в форме, господин Разумовский. С той бессонной ночи Марго было велено называть его Серёжей, что помощница игнорировала и обращалась в вежливой форме. Заветная страница не появлялась на платформе «Вместе» два года постоянных поисков, Серёжа не бросал глупую надежду найти и увидеть, удостовериться, что жив и в полном порядке. Была ли у него семья до того, как он погиб на облаве в Сирии, или с головой ушёл в службу, как он справлялся с заданиями, было ли у него что-то, что он вспоминал и цеплялся за эту мозговую фотоплёнку для спасения, уединившись на лесном перевале вдоль просёлочной дороги. Разумовский оставался в неведении года два в поисках на своей же платформе и года четыре — по новостям, сайтам с того рокового дня, когда их судьбы разделились. Серёжа стряхивает странный поток мыслей и спускает босые ступни на прогретый пол с мягкого и широкого углового дивана приятного карамельного цвета. Он укутывается плотнее в клетчатую рубашку и включает индукционную плиту, чтобы сварить кофе. Делать вручную простые бытовые вещи дарит покой, он перебирает янтарные зёрна и закидывает в турку. Панорамные окна служат прекрасным видом на город, сидя с чашечкой саежесваренного кофе на пузатом пуфике. Рассвет разукрашивает небо в яркие рыжие — точно его оттенок волос — алые цвета; краски утра нежным светом ложатся на не прогретые солнцем дорожки и крыши, окна и угловатые ветки деревьев, на безмятежное в своей печали лицо Разумовского. Дни пролетают спешно и скучно, Серёжа наблюдает за разноцветными отблесками лучей на снегу и решает прогуляться, пока есть время насладиться зимней атмосферой. Утро на то и утро, чтобы погрузиться полностью в тихую, почти беззвучную мелодию природы и найти долгожданное уединение, когда нет повсюду снующих людей и любопытных взглядов. Серёжа любит спать подольше, но сейчас, после сна без сновидений — что само по себе праздник — будет грехом не прогуляться по улочкам и, может быть, заглянуть в кофейню неподалёку. Серёжа не часто так делает, скованный своим внутренним миром — таким уязвимым и неуверенным, что встречные прохожие могут не узнать в нём абсолютно уверенного и успешного Разумовского. Это его собственная, личная до грани души и притворства маска — не он, но всё ещё тот самый несчастный сирота, без перспектив на будущее и зияющей дырой внутри, в которой ветер свистит мелодию одиночества и полной потери себя. Никто даже не догадается о правдивом прошлом, хотя особенно ярые журналисты копают в его сторону факты: верные и не очень, от всех их Разумовский отказывается, запрещая фанатам лезть не в своё дело. Делает это тактично и без резких высказываний: он не хочет иметь ничего общего с зазнавшимися медийными личностями, его не тянет на показушные цитаты и пустые разговоры о том «нужно было сделать так», «это не верно», ему присуще делать, придумывать и зарабатывать своим трудом, в поте лица корпеть над наработками. Марго пугает свои внезапным вмешательством в погрузившийся в свои мысли мозг Серёжи, желает ему удачно отдохнуть, напоминая, что всегда на связи по телефону и отключается, моргая датчиками слежения за домом. Он не задерживается, ставит чашку на столик в надежде, что оно как-нибудь само рассосётся и не нужно будет мыть, переодевается в кашемировый оливковый свитер, укутываясь плотнее шарфом. Звенят ключи и Серёжа выходит в морозное утро в полнейшей растерянности, а что собственно делать дальше. Натягивает шапку получше, отодвигая рыжие кудри в сторону, волной спускающиеся по плечам, вмиг посеребреные медленным снегопадом. Его кудри любила мать, перебирая бессонными ночами пряди, массируя кожу головы лёгкими круговыми движениями, чтобы её сын расслабился и смог крепко уснуть — эти вспышки прошлого он не забывал никогда, лелея каждую из них. Вдыхает грудью свежий воздух, снова выдернутый из мыслей гулом машин, наблюдает за редким светом из окон только проснувшихся людей. Зимнее утро — это звёздная ночь и яркий рассвет, что так привлекает взгляд, ему нравился контраст света, своеобразная борьба светлого и тёмного. Полотно неба постепенно становится светлее, луна прячется за редкой вереницей облаков, уступая место дневному солнцу, разливающему тёплый тусклый свет на горизонте. Размеренно и уютно — так чувствуется в груди, распирает осознанием — он жив, не просто существует. В такие моменты хочется верить в лучшее и туманная, обманчивая дымка нормальности застилает разум: пока не заходит в привычно — жалкая ложь, свыкнуться намного тяжелее — пустой дом, Марго как всегда постарается поддержать, но всё это — не то, нет человеческого, осязаемого тепла до звездопада перед глазами, до слёз на щеках и тихого: «ждал, мгновениями ждал и теперь ты здесь». Несбыточное, нелепое настолько — плачь или нет, не получишь ничего. Снегопад усиливается, щеки морозит колючим холодным воздухом, пока Серёжа идёт в направлении к кофейне поблизости, взгляд цепляется за простую неоновую вывеску «Буше» и он входит в светлое помещение. Тело сразу окутывает долгожданное тепло и приятный запах выпечки, которая выставлена на широкой витрине в конце зала. Пока заказывает кусочек медовика и карамельный латте, Серёжа скользит взглядом по простому обставленное помещение: массивная деревянная стойка у окна и такие же высокие тёмные стулья, по всему периметру расположены столики, весь зал украшен гирляндами с тёплым жёлтым светом; в углу — высокая ёлка с множеством цветных игрушек с отсветом огоньков. Просто и лаконично, ничего лишнего, самое главное — без лишнего внимания. Серёжа садится за самый дальний угол у окна и пробует на вкус здешнюю выпечку. Безумно вкусно, он бы так не смог. Бесчисленные попытки сделать даже самый простой «английский» завтрак не увенчались успехом. Ещё в студенческие годы, пока рядом с ним был его друг детства, его не заботила готовка; днями и ночами он трудился над своим будущим проектом и иногда благодарил друга за вкусный завтрак, обед, ужин, постоянный перекус. Олег Волков — такой же сирота, потерявший в один миг родителей в автокатастрофе, попал по распределению в тот же детский дом, что и Разумовский ещё с ранних лет. Мать Разумовского — единственная, кто не отказался от маленького ребёнка. Его мама — потрясающая женщина с россыпью трогательных веснушек и родинок на лице и плечах, рыжими волосами и нежной, успокаивающей улыбкой. Её наполненные жизнью глаза словно светились изнутри сапфиром, пока она не стала жертвой насилия. Той ночью Серёже плохо спалось и он, прилипнув лбом к окну, стоял на табуретке и вглядывался во тьму, фонари не прекращали моргать и раздражать своими грязно-оранжевыми вспышками. Ожидание мамы с работы затянулось и ребёнок, точная копия женщины, уснул на кухне в той же самой позе. Страшное известие оглушающим ударом поразило ребёнка до глубины души, полиция сообщила органам опеки о несчастном случае и они не заставили себя ждать. Но разве понял Серёжа всю боль ситуации? Возможно, да. Его надрывные крики разносились по всему коридору — страшные вопли раненного зверя с осознанием потери единственного близкого человека — а по его ощущениям он рыдал на весь мир, планета знала о его нестерпимом горе и проливала слёзы вместе с ним дождём, ураганом по всем виновным, которые тащили его в машину и кричали успокоиться. Успокоиться? Верно, успокоиться. Только вот маленькому Сереже «хватит» взрослых мимо ушей, мимо зияющей дыры в груди, мимо теплых воспоминаний о лете в частном бабушкином доме и подсолнухах — мама рассказывала, что они тянутся к солнцу и любят тепло, а потом неизменно добавляла, что Серёжа — её маленькое ласковое солнышко и она, подобно золотым цветам, шла к нему. Эти слова мимо вселенской любви двух одиноких людей и совершенно счастливых — вместе. Мимо объятий ночами под ворохом одеял, когда отопление в крошечной квартире грело с перебоями, мимо фруктовых пирогов и медовиков после зарплаты матери — она всегда старалась, не смотря на трудное положение, радовать ребёнка сладостями, словно они не нуждаются так отчаянно в помощи. Всё для Серёжи, всю себя для его счастья, чтобы он был умным и не терял надежду в своей мечте стать знаменитым и самым успешным. Жить — так просто, оказывается, по фразам вышестоящих чинов: обеспечивают, оберегают простой народ от насилия и коррупции, помогают встать на ноги малообеспеченным семьям. Только правда совсем в другом, нет никаких гарантий на светлое, народ сам стремится выкарабкаться из нищеты, некоторые бросают на пол пути и становятся пьяницами — их прозвали отбросами общества, но разве это справедливо? Разумовский вторил принципам матери и теперь, будучи высокооплачиваемой личностью, вкладывал деньги в свои же организации с надёжными людьми. Жители Петербурга благодарили необъятное сердце Разумовского и его доброту, качество жизни повышалось, полиция имела выгоду сотрудничать с ним, чем с мэрами и их подачками. Связи Разумовского росли, компания «R.V» медленно начала распространяться по всей России, популярность в разы подскочила до невероятных чисел, а пока что узнаваемый Россией Разумовский расплачивался за завтрак в кофейне. Снегопад, когда Серёжа вышел, так и не прошёл, мерно опускаясь на фиолетовое пальто и полосатый потрёпанный шарф — его матери Марго, так её звали раньше друзья. Маргарита — светлое имя прекрасной женщины отпечаталось навеки воспоминанием о том, насколько человек способен бороться с самой судьбой и вырывать свободу титаническими усилиями. Серёже нравился плавный перелив её имени, он будто боготворил любое действие мамы, ведь они — всегда верные, не зависимо от обстоятельств на пути. «Марго» — вечно мягко и ласково, с ноткой запаха полевых васильков и подсолнухов.

***

Уже дома он ставит на полки холодильника купленные продукты и говорит: — Марго, поставь напоминание на завтра, инвесторы должны прибыть в Петербург в одиннадцать тридцать, не перепутай. — Хорошо, Сергей, будет сделано. Весь разговор за день на этом заканчивается, Марго тактично отключается, а Разумовский, как не в себе, снова ищет заветные два слова: Олег Волков. Поиски, как и всегда, увенчаются провалом, абсолютно нигде, никак. Одно только фото в новостном блоге с командой спецназа, которое он распечатал и обвёл до боли знакомое лицо кружочком, будто боясь потерять или надумать себе, что у него получалось год — обманываться мыслями. Иногда позволяет себе пробежаться кончиками пальцев по шершавому листу и прикрыть глаза: откроет и увидит Олега, наяву — лишь бредом, как гладит и извиняется за несдержанность и глупость, что отпустил и не удержал возле себя. Отдалиться от крепкой привязанности сложно, очень, Серёжа в который раз убеждается в собственной грубости будучи студентом к лучшему человеку в своей жизни после всего, что пришлось пройти. Они были на первом курсе, поступили вместе и жили в общежитии вдвоём, Серёжа ограничивался игнорированием и набором кодов для сайта, а Олег жалел его и вытаскивал хотя бы немного пожить, увидеть красоту природы и оглянуться, наконец. Разумовский отказывался и кричал тогда, перед самым неудачным, изламывающим все кости, днём, измотанный, с глубокими впадинами на скулах и синяками. «‎ — Ты совсем себя не жалеешь, кто я для тебя? Разве не ты говорил, насколько я близок тебе? Или мне показалось? — разве я заслужил такое отношение к себе? — Какое дело до моей души постороннему? Я занимаюсь нужными делами, потом ты скажешь спасибо, — жёсткое молчание после этих слов перерастает в нечто — режет в самое сердце, сквозит внутри от недостающей, уже поломанной части сердца, а на самом деле — души. Которая любит и сострадает, но замеченной ей не было суждено, боги не сжалились, создав поломанного, искажённого Серёжу. Олег правда спасибо не сказал, молча ушёл, последний раз взглянув в раздраженные синие глаза напротив. — Хорошо, Серёж, я тебя понял, — я не буду мешать тебе свои жалким и совершенно ненужным присутствием». Тотальную ошибку он понял только после дня отсутствия Олега, когда живот скрутило спазмом от голода, но на каждодневное «‎Олег, что на этот раз изобрёл твой гениальный шеф-поварский мозг?» не получил ответа. Тишина. В спешке собранные вещи, наверное, когда Разумовский был на паре, разбросаны слишком толстые для одного чемодана свитера на кровати Олега и цветастый плед на спинке стула. Всё, что осталось от Волкова на ближайшие шесть лет, кроме фотографий на старом фотоаппарате, распечатанные кое-как добрыми сотрудниками магазина. Олег подал документы в армию, Серёжа узнал это от декана следующим днём. Только вот легче не становилось, а как же мечты босого и хмурого мальчишки об открытии своей собственной кондитерской, чтобы бесплатно кормить голодного и падкого на сладости Разумовского. «‎ — Твои тощие бока сразу радуются, будешь сам сладкой булочкой! — мальчик заливисто смеялся от образа круглого и щекастого друга, что делал совсем редко, наедине. — Да ну тебя! Будешь вместе со мной уплетать, нечего смеяться». — Я найду тебя, дай мне шанс всё исправить, — выдыхает он и засыпает с фотографией в рамочке, обнимая и видя перед закрытыми веками вспышки прошлого. Вдохнуть — и увидеть перед собой знакомое лицо, но всё же — это ложь. Исправлять нечего, пустота — верный спутник, отправляй и теряйся в непрерывном беге времени.

***

Солнечный свет разливается теплым цветом по комнате, искрится на кончиках пальцев долгожданной встречей, пока Олег входит в комнату к спящему на диване Серёже. Ставит свежеиспечённые булочки в крафтовом пакете вместе с кофе на барную стойку и проходит тихонько по махровому ковру вглубь. — Доброе утро, Олег, — отзывается мелодичным голосом помощница. — Утро, Марго. Олег склоняется над хрупким, уязвимым во сне Серёжей и целует в щеки — не верится, долгожданная близость за почти семь без двух дней лет жжет раскаленным пламенем в груди. — Просыпайся, спящая красавица, — нежно шепчет на ухо Олег и приобнимает за талию. — Просыпайся. Сережины ресницы дрожат и он открывает глаза, сверкая сонно нежностью. Улыбается и тянется поцеловать в ответ. — Про… — …сыпайтесь, Сергей. Встреча с инвесторами в одиннадцать тридцать, — в который раз повторяет Марго. Разумовский распахивает глаза, чувствует на губах солёный привкус и, поражённый, бежит в ванную. Не он, словно чужак влез в сознание и орудует там всеми слабостями — их много, Серёжа справляется, правда, честно-честно. Лихорадка накатывает волной: трясётся, пытается сфокусировать взгляд, но тщетно. В отчаянии, как маленький ребёнок из прошлого, он кричит и бьёт себя по щекам. — Отпусти, отпусти, отпусти… Серёжа не плачет, он глотает слезы и закусывает до боли руку, чтобы ни один звук не донёсся в мир. — Сергей, с вами всё в порядке? Мне вызвать скорую? Ваш пульс повышен. Разумовский молчит и пустыми, стеклянными глазами смотрит словно в пустоту. — Всё… в… порядке… Это нормально, в порядке. Я в порядке, — Серёжа отвечает сбивчиво, шаря ладонями по полу: кровь, повсюду его кровь, он точно знает. Здесь всё пахнет Олегом: цветочная занавеска, сам Серёжа, каждый уголок ванной пропитан терпким мускатным запахом сандала и хвои. Он зажмуривается от слишком реальных видений и отползает к двери, а в его уродливом отражении виднеются золотые глаза и безумная усмешка — ничтожество, ничего не добившийся отпрыск. Серёжа нервно дёргает ручку двери и, не видя уже ничего из-за слёз, на коленях бросается к своему дивану, как к спасению. Обнимает до неистового напряжения в руках плед Олега и воображает, что сейчас он видел страшный сон, а плед — ноги Волкова, такие тёплые и крепкие. Серёжа цепляется пальцами за шелковые кисточки ткани и гладит, гладит, гладит. — … с вами всё хорошо? Я вызвала скорую, вы долго не отвечали. — Отмени, — хрипло и тихо. — К сожалению, вызов принят, через несколько минут они прибудут. Разумовский хмурится и трёт кончиками пальцев виски. Через некоторое время и правда подъехала скорая, фельдшер осмотрел Серёжу и не заметил ничего подозрительного. — Извините за ложный звонок, кажется, я переутомился за прошедшие дни, — он захлопывает дверь перед самым носом и вся его стойкость сдувается настоящим. — Спасибо, Марго, спасибо, что… Он не договаривает и открывает пачку успокоительных. Самое время, думает он. Самое время заполнить себя дозой своеобразного наркотика и отключиться, заблокировать чувства и эмоции, быть лодкой в штиль: спокойной, стоящей на почти безопасном месте в бескрайнем море. Тишина, говорят, подруга, а разговор — отпущение и спасение, последняя попытка изменить события и себя самого. Чтобы без масок на публике, чтобы без затяжного одиночества среди толпы людей и непрерывных знакомств, без вранья самому себе. Сходить с ума не страшно, страшно — одному, когда единственная помощь — ты сам. Ты сам и прогрессирующие галлюцинации. Серёжа устал бороться за жизнь, устал ненавидеть Новый год — он однажды не дождался его и уснул, просыпаясь сиротой, никому не нужным ребёнком в этом мире. А так хотелось вернуть весёлое детство, пахнущее мёдом холодными вечерами и мамиными духами — всегда, минуту, секунду и всего лишь вечность. Ведь и вечности для них было мало, пока числа сменялись с бешеной скоростью. «Мама, вернись» — на скрипучей койке, где пахнет промозглой сыростью и плесенью в особенно дождливую осень. «Мам, забери меня, ты же слышишь?» — ребёнком, с ножом в руке и кровоточащими ранами. Тишина, тогда Серёжа упивался ей, в надежде, исступленно ждал слов мамы, но не дождался, не услышал родной голос, только: крик Олега и рёв сирен, запах медикаментов и шампуня друга. «Олег, прости» — его первые извинения, которые Волков игнорировал добрые дней пять, но оттаял от несчастного лица Серёжи. Одинокого, сказал тогда он. Пустого, подумал Серёжа. Его прости Олег с тех пор слышал часто, как молитву посреди безнадежной смерти, сырой земли и редких слов прощания, и всегда забывал: обнимал, прижимал, гладил, никогда — оставлял позади. Как получилось так, что годами позже не было извини и прощения, не было ничего, кроме: хлопка двери и тяжёлого молчания. Как перед расставанием очень близких людей — не смог, не сберёг, не заметил, а когда — то уже поздно. В свои двадцать четыре Разумовский повторил «прости» тысячи раз, многие из которых: надрывно, задыхаясь, в полумраке и под толщей воды, но всё никак не решался переступить черту смерти, очертить точку невозврата. Не получалось, потому что сердцем Серёжа надеялся встретить и сказать, хотя бы одну единственную жалкую фразу, в которой смысла на целую вселенную, а сожаления ещё больше — вне измерений, вне человеческого понимания. «Олег, пожалуйста, вернись…» — тошнотворная фраза, застрявшая пластинкой в черепной коробке. «Не нужен, забыл» — ещё чаще.

***

Тридцать первое декабря приблизилось незаметно, слишком быстро. Разумовский блуждал по Петербургу и присматривал самые красивые и хрупкие цветы — как его любимая Марго. Он заходил в цветочные магазины и прикасался к лепесткам трепетно, словно они — такие же живые, и выбрал любимые. Он едет далеко — к единственному месту, где ему может быть спокойно, рядом с тем, кто был его опорой даже после смерти. За окном машины пролетают хвойные леса, усыпанные снегом; редкие заправки и хостелы для путешественников. Он останавливается на краю трассы и спускается в старое, полуразрушенное временем кладбище. Проходит через покосившиеся ворота, аккуратно перешагивая редкий мусор и ржавое железо: всё мрачное, покинутое людьми. Никто больше не навещает, не помнит это далёкое место возле деревушки его бабушки, именно здесь он решил оставить память о своей маме, ведь деревни больше нет, как и тех людей, с кем бы он хотел построить фундамент счастья. Рядом с могилой зима кажется суровее и тускнеет на глазах, Серёжа обходит оградки и останавливается рядом с нежно-голубой: стоит и всматривается в яркую на фоне белого снега фотографию улыбающейся мамы. И всё остальное становится надуманным, никчёмным рядом с крестом и молчанием внутри, словно подействовало самое сильное успокоительное. — Это тебе мама. Извини, ты не любила срезанные цветы, в следующий раз я навещу тебя и посажу их. Серёжа кладёт рядом истончившиеся лилии, белоснежные и морозные — под стать погоде и внутренней буре её сына. Эти лилии — благословение и проклятие, которое мешает свободно дышать день за днём; напоминанием, тянущим душу вниз — к той же сырой земле, чтобы сдаться, перестать искать и надеяться. Перестать пытаться жить. — Прекрасные, правда? Мне тоже так кажется. Новый год так близок, но ты не переживай, твой сын справится со всем. Хах, не веришь? И сам, мама, я и сам… Серёжа стоит долго и разговаривает, мёрзнет и говорит, поджимает пальцы и вдыхает полной грудью свежий воздух. — Пора, мам, мне пора. Не плачу я, всё хорошо, просто снег тает с ресниц, ничего сопливого. Пока, Маргарита, и до встречи. Следы цепочкой тянутся к выходу, пока разразившаяся метель не накрывает их плотным слоем снега, укрыв лилии ледяным одеялом. Понравились, они ей понравились.

***

Не произошло никакой сказки, новый год встретил отчаянными попытками украсить гирляндами панорамные окна, но всё тщетно, серёжины руки неконтролируемо дрожали и норовили раздавить тонкое стекло лампочек. Он бросил затею и воткнул в розетку, мрачная комната преобразилась мигающими разноцветными огоньками. С кружкой какао встретить новый год не так уж и плохо, Серёжа отпивает горячий напиток и укрывается пледом. Ночное небо неожиданно взорвалось мириадами вспышек и отразилось в светлых глазах Разумовского необычно тускло, словно всё происходящее не с ним, а с точной копией. Словно он превратился во что-то неживое и нечеловеческое — поломанная кукла с пустым взглядом. — Красиво, Марго? — на грани слышимости. — Волшебно, Сергей, — в ответ. Грохот салютов раздавался на весь Петербург, столпившиеся на дороге люди кричали поздравления и улыбались искренне и ярко, укутавшись в вязаные шарфы. Серёжа взглядом провожает старый год и прощается со всеми проблемами хотя бы на минуту, позабывшись в ненавистном миге радости и веселья, только он никогда не сможет, как люди: с семьёй или друзьями, под шум телевизора, румянцем на щеках от алкоголя и шальными глазами от близости. И опять мантрой: ОлегОлегОлегОлегОлегОлег. Он его единственная надежда и любовь — тонкая, чувственная, но глубоко и надёжно запрятанная от посторонних глаз. И от самого себя. «‎— Спаси меня. — Спасти его? — Прошу. — Невозможно». Бьётся пульсом, выковыривает не зажившие раны горькой правдой о том, что нет никого и, может, никогда и не было. Серёжа бы не удивился, если его друг тоже галлюцинация. Жуткие видения начали преследовать его совсем недавно и Серёжа цеплялся всеми силами за мысль о том, что это — его начало конца. Бессмысленного и глупого, созданного самим им от одиночества и затяжной депрессии. — И как я стал самым известным человеком, — надломленно шепчет он, притягивает ближе кружку и тяжело выдыхает. Ещё один год впустую, ещё двенадцать месяцев на исправление и так по кругу. Порочному. Порочному, словно едкий дым сигарет в лёгких, ещё одна затяжка и слабость, или тяжёлый комок в груди, который не убрать, не вылечить таблетками, если он — от любви долгой и отравляющий не хуже табачного дыма. Успокоиться. Верно, нужно унять эту неконтролируемую дрожь во всём теле. Верно, нужно вырезать чувства, оставить одно лишь холодное тело, чтобы без лишних мыслей и сожалений. Верно, спрятаться в кокон: от назойливых журналистов, наперебой галдящих в приёмных, от популярности, от самого себя и вернуться в студенческие годы, пока не натворил дел. Но время неумолимо не сдвигало свой ход, как в сказках со счастливым концом, мир оставался на месте и они постоянно в движении вместе с потоком дат. Проснёмся, увидим, мой друг. Увидим, как повернётся ход жизни в этот раз.

***

На улицах мелькали смутные силуэты Волкова и Серёжа не мог понять, очередная галлюцинация или явь. То и другое казалось таким пугающим, у него комок невысказанных слов встал в горле и давил виной, зимней грустью и слезами. Январь близился к концу, образы сменялись, но было неизменно одно: до бешено колотящегося сердца родное лицо. Хмурое, с жёсткими чертами лица и небольшое щетиной, не лишённое затаенного взрослого очарования в карих глазах. Серёжа прокручивал фотоплёнкой черты и к нему пришло осознание, что Олег — совсем повзрослевший мужчина, а он — мальчик, действительно мальчик с крупным состоянием и беззаботным будущим. Даже если — из подсознания, он не смел не фантазировать о крепких руках на своей талии и улыбке — боги, как давно он её не видел! — потрясающей небеса своей лёгкостью и нежностью. Весна встречает жителей Петербурга щебетом прилетевших птиц, талым снегом и криком детей, пускавших в ручейки самодельные промасленные кораблики. Дороги были испещрены старой летней травой, укрывшейся под слоем одеял снега и Разумовский с удовольствием наблюдал за тем, как меняется мир с предшествием настоящего тепла. Люди вместе с природой оттаивали и всё чаще выбирались из домов на прогулку по парку, ходили за руки и ели купленную в киоске из пластиковой баночки сладкую вату, смеялись чаще и так задорно — хотелось так же, но получалось — одним вздохом и полуулыбкой ненадолго. Зима — роскошное время года, морозное, изящное в своём белоснежном амплуа с переливающимися на солнце узорами, раскрасневшимися щеками и снежками, Новым годом, суетой, запахом хвои и мандаринов — Серёжа перечислял бы бесконечно, раздражённо, в который раз пытаясь убрать кожурку с исключительно новогоднего продукта короткими ногтями — всё больше желал, мечтал, чтобы почистили округлые мандарины для него лично. Серёжа любил холодное — не считая промозглой, влажной осени с нескончаемыми дождями, которые он терпеть не мог — время года, совмещая боль от утраты и день рождение Олега. Уютно и гадко на душе от понимания своей ранимости и беспомощности в долгом скитание одному, но переделать прошлое невозможно, да и не в силах он даже подумать о другой жизни, хотя это казалось наивысшим даром богов: без популярности и кучи денег, возможно, но с любимым человеком — другом, даже если — и мамой с её фруктовыми пирогами в бабушкином частном доме на отдаленной местности, огражденном мирке от насилия и печали. Маргарита — его потрясающая голову своим добродушным характером мать — собирала семечки с подсолнухов на поле и жарила их, распространяя по комнатам приятный пряный аромат; Серёжа научился бы пользоваться кофеваркой правильно, чтобы не спалить кухню и не забыть случайно, что он что-то там варил, работал удалённо, создавая сайты и рисуя; а Олег был бы его миром, они вместе бы разводили лошадей — мечта Разумовского. Катались бы на их мощных спинах, мыли от дневной пыли в горах гривы и шелковистые бока, кормили и ухаживали за умными животными. Он построил идеальную жизнь, романтизированный сюжет до смеха и издевок, наверняка так и есть, но перспектива прожить жизнь так — может, не в той деревушке, но в более спокойном и уединённом месте, оторванном от неумолимого потока века — была навязчивой грезой, фантазией влюбленного сознания долгие годы, Серёжа не отказался ни в одной жизни бы от такого — счастливого, радостного, с запахом спелых яблок и свежего мёда. Эти фантазии с каждым разом дополнялись новыми деталями, картинка пазла сменялась, становилась больше, дополнялась новыми кусочками будущего, что Серёжа, не в силах справляться с противоположной стороной от мира грёз, обратился к специалисту. В тот вечер мысли сменялись медленно, калейдоскоп моментов менялся другим, но стук в окно прервал. Разумовский вскинул голову и начал озираться по сторонам в поиске источника шума, Марго молчала, отключившись на «сон», что было странно. Каждый звук не оставался ей не замеченный. «Возможно, я так задумался, и мне просто показалось», — облегчённо вздохнув, подумал он. Но стук повторился вновь, дополняемый противным скрипом, словно скрежет когтя об стекло и тогда Серёжа вскочил со своего места: — Марго! Никто не пытается пробраться ко мне домой? Окна все чисты, — отчеканил он, накидывая махровый халат — сегодня холодно, слишком. Мгновенно всплывшая летающая голова ответила так же быстро и четко: — Нет, Сергей, территория чиста, вы находитесь одни примерно в сто пятьдесят метров. Что вас беспокоит, я могу помочь? — Я… Я хорошо себя чувствую, нет причин для волнений, — а сердце как заведенное набатом стучало в груди, тревожно сжимаясь колючим волнением. Галлюцинации. Он видел это, как ясным днём солнце: по ту сторону окна на него смотрели нечеловеческие глаза с горизонтальным зрачком, в них пламя сжигало тысячи душ, в проклятом огне, разливаясь золотым сиянием. И улыбка. Безумная улыбка окровавленных губ, точно прямо сейчас за ним пришла сама смерть и смеётся над его жалкой жизнью без длительного тепла и счастья, без четких воспоминаний в голове о самом себе: Серёжа начал терять себя в не его жизни, будто сделанной под копирку чужого человека, будто он смел жить не так, но выбрал ещё с детства быть популярным и богатым, а мог бы заняться творчеством, которому обучала мама. Учила рисовать непутёвого сына, но он пошёл другой стороной и погрузился в вычислительный мир сайтов и новых технологий. Это существо насмехалось через хлипкую безопасность стекла, Разумовский знал — не поможет, это фантом, слишком реальная проекция изнутри. Рык. Он заглушал мысли, чувства, попытки уверенно стоять на ногах, которые дрожали от страха и волнения. Утробный рык хлёсткой бурей прошёлся по нему ледяными мурашками вдоль позвоночника: бежать, бежать, бежать. Только от кого бежать не знал. Бессмысленно, как же бессмысленно. — Уйди, прошу, уйди, — Серёжа падает на колени и зарывается пальцами в отросшие рыжие волосы, сжимая локоны с силой, будто пытаясь вырвать с корнем, унять видения временной болью. Прогнать, отпустить на волю всё, что было или нет. Ведь для чего жить? Родных нет, Олега тоже скорее всего убили на задании, вот только Серёжа не мог допустить и своей смерти. Он много сделал для лучшей жизни граждан и желал дальше разрабатывать идеи и подбирать пути решения социальных проблем посредством финансирования, борьбе с коррупцией, распространением лозунгов компании. Умереть так скоро он не намерен, но приближение изуродованной копии себя давило демонической энергией — так остро ощущалась необычность существа, его внутренняя мощь, которая может переломить человеческое тело пополам щелчком пальцев. Серёжа закрыл глаза и сжался в комок, перебивая неразборчивым шёпотом фразы существа, Марго снова включилась и допрашивала; ответ произнесли не скоро, «хорошо, я нормальный» хриплым голосом, заставляя подопечную усомниться. — Вам стоит посетить профессионала, — прозрачный намёк. — Думаешь? — смотрит в глаза напротив. — Знаю. Ещё долго он видел насмешливые глаза и ухмылку сквозь стекло. Как же тошно. И плохо. Мам, я хочу домой. Забери меня, умоляю, к себе.

***

Короткий переброс фразами, называемый личным разговором, застрял красными сигнальными взрывами, Серёжа прогуливался по весеннему Петербургу, рассматривая первые побеги травы, почки на ветвях, любовался лазурным небом и чувствовал жжение в груди от непрерывного волнения. Идти за помощью страшно, он не привык разговаривать, выливать эмоции и раскрывать скелеты в шкафу, которые пугали до истерик его самого, но с того решающего момента Марго стала холоднее и не разговаривала с ним на отвлечённые темы, стараясь по минимуму включать голосовой помощник. Он понимал её и не обижался — ещё один груз на сердце лёг камнем, по правде. Поборов кое-как дрожь во всём теле, он нашёл лучшего психиатра в Петербурге, специализирующегося на тяжёлых и странных случаях и набирал в отдалённом углу из территории парка номер клиники. Поддельное имя и фамилия не играли особой роли, обследование шло без распространения информации, данные пункты прописывались в договоре, и Разумовский подписал его. Глупо чувствовал себя в светлом парике, но стоически терпел, ведь парик был качественным, а его временный макияж скрывал некоторую схожесть с самим собой. Ему так комфортнее, Марго осуждала его попытки скрыть личность, Серёжа же счёл идею гениальной, в попытках сохранить тайну личности — тайные журналисты всё ещё могут наблюдать за ним издалека, анонимно написав СМИ о его позорном состоянии — как думал он. Всплывали странные картинки с заголовком «Сергей Разумовский — сумасшедший», «Популярная звезда Сергей Разумовский скрывал своё плачевное состояние, смотрите подробнее в статье…» и тому подобное. Рассылки в группах, навязчивая реклама сайтов, баннеры, новости прокручивались назойливо, Серёжа глубоко вздыхал и встряхнул головой. Нельзя поддаваться слабостям, не время. Такого может не случиться вовсе. Набирать номер оказалось труднее, но он смог, ему ответили через несколько гудков, Серёжа постарался заглушить дрожание голоса, ему назначили консультацию через пару дней, за которые он должен сдать все анализы и пройти МРТ головного мозга на всякий случай. Ему попался врач в возрасте — статная женщина, он посмотрел в интернете её фотографии. Когда послышались короткие гудки, оповещающие об окончании звонка, Серёжа облегчённо вздохнул. Стресс перед звонками никуда не делся через года, он боялся услышать на той стороне трубки голос Олега или — по стечению галлюцинаций — мамы, поэтому сторонился всякого электронного разговора, даже простые сообщения вгоняли в ступор — вдруг перепутал, не так выразился и потом начнут шалить нервы. Серёжа осмотрелся: повсюду сновали люди, шумели ботинками по гравию и разговаривали о работе. Он тоже думал о предстоящей новой презентации по улучшению качества работы защитной системы, где сеть может запоминать близких, новых людей сканировать при помощи обнаруживающих лазеров и устанавливать личность. Так же специальная камера на двери могла распознавать самые сильные эмоции человека напротив, как гнев и счастье, и сообщать на главном компьютере хозяину — просто потому что он мог сделать такую мелочь, данная разработка требовала основательной коррекции, но пока что система действовала сносно, выпускаться пока не собиралась, её можно купить в магазинах компании «R.V». Разумовский постепенно снижал цену продукции, чтобы каждый мог приобрести нужную технику и обезопасить себя от постороннего вторжения. Всё-таки повествовать о проделанной работе обществу и выкладывать внутренний мир врачу — совершенно разные вещи, вторая из них пугающая до дрожи. «Выздоровлю, не так уж я и плох», — успокаивал сам себя, не в силах бороться с нарастающей тревогой по-другому. Серёжа ещё пару мгновений насладился необычайной свежестью погоды и направился домой, запахнув получше фиолетовое и любимое пальто до колена. Дом встретил тишиной, пока Марго не перебила ледяную пустоту дома, оповещая о вечернем собрании популярных людей, мероприятие было направлено на распространение техники через влиятельных лиц, чтобы продажа шла и у других людей. Для всего нужно было организовывать скучные собрания, рассказывать о новых внедрениях и наблюдать за лицемерными лицами, которых пока не удалось вычислить за взяткой. Его мутило об одной мысли о том, что будет находиться в одном помещении с предателями — они слишком хорошо скрываются. Серёжа надевает начищенную рубашку, застёгивая полностью ряд белесых пуговиц, тёмные брюки и очки в тонкой серебряной оправе, сверху он накидывает чёрную меховую кофту — удобную до жути, реставрированный экспонат студенческой жизни от Олега. Обычно Серёжа не позволяет себе таких вольностей и носит дорогие души вещи исключительно дома, но ему нужна была уверенность — поддержка, даже таким странным способом; кофта пахла любимым хвойным кондиционером Волкова — не сдержался, и купил такой же в супермаркете неподалёку. Хвоя дарила некое подобие спокойствия и защищённости от внешнего — даже внутреннего, — будто зверь прячется поглубже и нет тревожных мыслей о прошлом и смерти, посещающих днями и ночами. Серёжа думает, что часть его боится идти против Олега, затаиваясь до определенного момента. Разумовский вызывает такси и едет до назначенного места: огромного здания с греческими колоннами и витиеватыми узорами на сводах массивных арок — сплетение лилий и асфоделий. Вторые цветы в подземном царстве устилали целую поляну, по которому, по легендам из мифологии, гуляли души умерших — смоляные тени, не видимые человеческому глазу. Он улыбается от забавного знака судьбы — насмешка, неприятное обстоятельство, словно его душа уже погребена, но тело существует во вселенной и выполняет нужные функции. Проклятые асфоделии, проклятый он. Уже за кулисами он дрожит, хватаясь за длинный край безразмерной кофты, ждёт, когда его представят и нужно будет достойно выйти и представить своё творение. У Серёжи сжимается сердце тисками от беспричинных мыслей, как клубок наматывающихся волнением на голову. Смешно, ему смешно — истерически, больно, страшно. Впервые он испытывает такой силы волнение пульсацией в голове, полной пустоте внутри, заламыванием кистей рук в неестественное положение. Звучит долгожданное «Сергей Разумовский» и он переключается в режим работы, отодвигая страх, что получается трудно. Выходит медленной походкой, приветствует улыбкой и распростёртыми объятьями, будто здоровается с давним другом. Его рассказ начинается складно и четко, ему помогает Марго. Презентация идёт хорошо, пока взгляд не останавливается на фигуре: балкон, позолоченная ограда, щетина, кофейные глаза под тепло-желтым приглушённым свечением ламп, полностью чёрный костюм и бадлон. Невероятно. Не может быть правдой. Ты шутишь, судьба, право это не смешно совсем. Серёжа запинается на полу слове, заготовленные фразы вылетают со скоростью астероида, летящего для погибели Земли, Марго понимает без слов растерянность Разумовского и продолжает за него. Не может представить: разве возможно? Галлюцинация, бред сумасшедшего, навязчивый сон о нереальной, невыполнимой ситуации? Псевдо-Олег ухмыляется уголком губ и прикрывает глаза, словно ему приятно слушать монотонную речь Разумовского — сказка на ночь, мелодия в стиле ло-фи; Серёжа подбирает остатки самообладания и дополняет монолог Марго деталями, выдыхает особо глубоко и протяжно, отодвинув микрофон в бок. Покидает сцену с голограммой проекта вместе с Марго и хватает кофту, как последний спасательный круг, натягивая небрежно и быстро. Путь по лестнице занимает не больше пары минут, ведущий объявляет о других потенциально выгодных проектах на фоне, пока сердце Разумовского отстукивает кровавую чечётку. — Олег, — тихо, на грани слышимости, но для Серёжи — заглушая звон бокалов, болтовню и топот дорогих туфель по паркету. Псевдо-друг поворачивается, будто расслышал, все его мышцы напрягаются и сам он, подобно искусно слепленной статуе, привносит запах хвои и бензина — неповторимый запах той божественной статуи, личный. Серёжа аккуратно переступает очерченную в мыслях нить за которой совсем иное мышление, человек, возможно фантом сознания, но до дрожи родной и уютный. Уютно, Серёже было бы уютно в объятиях мужчины — по-другому не смел думать, не мальчик, Волков давно не мальчик. Мудрый, с тяжестью прошлого, ответственностью, военный, посланный в Сирию, но не тот мальчик на побегушках у Разумовского, который не ценил данного им двоим времени, не берег отношения. Серёжа спешно скользит по полу и неловко останавливается около Волкова, чуть не упав на скользкой поверхности носом в грудь бывшего друга. — Олег, я… — пытается начать, объяснится, глаза обжигает влага, преображается цвет синих глаз в блестящий изнутри сожалением и ненавистью к своему поступку. Он запинается, путается в словах и в итоге не говорит ничего. Позади оказывается молодая девушка, кладёт на предплечье Волкова изящно тонкую ладонь и хищно улыбается: — Вам что-то нужно, господин Разумовский? Опасно, по-зверски, она не упустит такое сокровище в виде мужчины и ясно даёт понять: «не трогай, моё». Открывший было рот не-Волков захлопывает его обратно и вежливо кивает Разумовскому. — Я Алисия Соколова, если вы не в курсе. Начинающий бизнесмен и по совместительству будущий инвестор, — протягивает руку в бархатной перчатке, сверкает зелёными глазами недоверием. Он не заслужил доверия даже не-Олега, не смеет прикасаться и разговаривать. — Вы меня уже знаете, приятно познакомиться. В ответ он пожимает невесомо руку, не выказывая должного уважения, но Алисия не обращает внимания на формальность и отодвигается подальше, в сторону её… кого? — Это мой телохранитель, Артур, — гордо, с высоко поднятой головой: игрушка, всего лишь марионетка в руках кукловода. Она точно имеет на него определённые планы, вот только как мог он, мужчина — так похожий на его Волкова — пойти на сделку. Кивок с обеих сторон снова. Серёжа опускает взгляд и шагает назад: — Да, верно, хорошего вечера, господа. Запах свежести пропадает, но перед носом ещё струится лёгкий флёр одеколона.

***

Запоздало он понимает свою глупость: мешковатая кофта покоилась всё это время на плечах, Серёжа засветился в ней перед камерами и людьми из так называемого «высшего» общества. Причин для беспокойства нет, только вышитая неумелой серёжиной рукой на спине огромная буква «V» — принадлежность Волкова, подаренная другом на первом курсе института. Тогда он её принял с радостью, обнял крепко и пригласил мягким бархатным голосом попробовать торт по фирменному рецепту бабушки. Серёжа знал — никакой бабушки не было, он сам изобретал рецепты, смешивал вкусы, придумывал новые, так было в любой готовке. Он был потрясающий в кулинарном деле, никто никогда не назовёт более талантливого повара самоучку. А сейчас, после стольких лет безнадёжности бывший друг объявляется галлюцинацией, снова. — Какой же я слабак, — всхлипывает едва слышно, глушит скулёж побитого зверя ладонью и жмурится до мушек под закрытыми веками. Марго мгновенно включается и спрашивает, узнаёт, интересуется, снова спрашивает и сдаётся под звуки плача. Слабак, слабак, слабак. Ничего не умеющая тварь, предатель и лицемер. Маленький мальчик, который вечно ноет и сокрушается. Никому не нужен. Бесполезный. Измотанный кусок мяса с костями. Лжец, худший лжец из существующих. Поток колючих фраз из-под тёмных углов вырывается хлёстким ударом по хрупкому, тонкому, чувственному. Скорее бы уйти.

***

Кабинет психотерапевта встречает запахом медикаментов, этиловым спиртом и сливается с приятным ягодным кремом на его руках для успокоения и более облегчённой обстановки. Макияж он не делает, зато парик пришёлся по душе — красиво, ему немного шло, но не было такой нежной индивидуальности, как с огненно-рыжими локонами. Они долго разговаривают, Разумовский идёт на контакт трудно, врач усиленно пытается выпытать подробную информацию и получает его. Врач выдала целый список антидепрессантов, нейролептиков, нейрометаболических препаратов, рекомендует заняться физиотерапией с врачами, регулярно посещать её и стараться выполнять каждое её задание на дом. На карточке алой пастой написано: тяжёлая депрессия, психоз — бредовые идеи. Разумовский сжимает в пальцах до хруста это безжалостное сборище бумажек с анализами, тестами, снимками и ещё кучи всяких выписок от разных врачей: эндокринолог, кардиолог. Список лекарств жжёт фантомно глаза — до слёз обиды, раздражения. Ему не выбраться с водоворота собственных депрессивных эпизодов, которые сжигали дотла положительные мысли о будущем, об Олеге — его самой яркой и недоступной грезе. Он даже не может начать исправлять появившийся баг музыки в своей социальной сети, при которой песни иногда не переключаются самостоятельно. Серёжа очень старается прекратить постоянные вспышки тяжёлых мыслей, пытается заняться чем-то полезным, но с каждым днём бессмысленность существования давит на него — хрупкого, исхудавшего человека. Он надеется, что таблетки притупят желание пойти и спрыгнуть с самой высокой многоэтажки: хоть на миг почувствовать себя свободным от себя и своих диагнозов красной пастой на бесполезной бумажке. Хоть на миг расправить невидимые человеческому глазу крылья в заострившихся от долгого голодания лопатках; раскрыть сумрак не существующей материи за спиной и больше не думать и ничего не решать, не быть частью, важным звеном в мире. Потому что он и правда был важным и нужным людям, но сам он никогда не поймёт таких простых истин, только если кто-нибудь соизволит обнять потухшую душу — та меркнет с каждым днём всё больше и больше. Желательно тот самый человек, о судьбе которого ничего толком неизвестно — тёмная пешка, не найти её так просто среди людей. Серёжа на автомате заказывает такси, машину он оставил дома: знал, что сессия с психотерапевтом будет тяжёлой морально и его состояние ближе к критическому, нежели расположенному к сосредоточению при езде. Дом отзывается тихим мелодичным переливом обнаружения личности, Марго не приветствует и даже экран остаётся чёрным — он проходит в коридор, попутно скидывая одежду на пол и смотрит на побитое отражение. Такими синяками можно осветить весь мир оттенками сине-зелёного и никому бы не жилось легче. Ну снова — бред. Серёжа опускается на диван в недоумении, ему буквально приказали заказать доставку на дом, но руки трясёт так, будто он снова десятилетний мальчик и нужно выступать на сцене перед взрослыми дядями и тётями, правда с одним отличием — поблизости нет Олега. Вздыхает тяжело и протяжно, откидываясь полностью на диван, прикрывая глаза холодной ладонью. Всё не должно быть так. Никто не спрашивал его, что хочет он и Разумовский понимает, что не просто так, ведь в мыслях полная каша. Нужно заказать доставку продуктов — вспоминает. Тапает по экрану два раза, разблокировав новенькую модель телефона, выбирает на сайте небольшое количество продуктов и долго висит над кислотно-зелёной кнопкой. В итоге прикрывает глаза и наугад тыкает на кнопку, откинув исчадие ада куда подальше. Курьер приезжает куда быстрее, чем ожидалось, такая мелочь кажется приятной. Серёжа спускается по лестнице, расплачивается как можно быстрее за продукты и саму доставку, побыстрее отправляя юношу куда подальше. Теперь можно расслабиться и попытаться приготовить хоть что-нибудь — наверное.

***

Ему назначают разные виды терапий для налаживания ментального здоровья, чтобы оно не развалилось на куски окончательно. Когнитивно-поведенческая терапия, которая фокусируется на идентификации и изменении непродуктивных мыслей и поведений, которые и способствуют его галлюцинациям и негативным мыслям на грани отчаяния. Психотерапевт и психолог вместе направляют его в более позитивные мысли, показывая, что у него есть цели: работа, поиск близкого человека, рисование. С рисованием отдельная история: его просили зарисовывать каждое ощущение: тревога, нежность, раздражение, страх и не упускать из виду ассоциации с этими эмоциями. Так он приучился заново заполнять давно валявшиеся без дела скетчбуки, попутно выплёскивая внутренние порывы. Цель терапии состоит в том, чтобы помочь пациенту осознать и понять скрытые мотивы и конфликты, чтобы они могли быть разрешены — так он понял только спустя пару месяцев детальной работы с врачами и столкновения с медикаментами. Бесчисленные блистеры таблеток часто не хотелось пить, а подвешенное состояние сопутствовало бессмысленности действий, но в итоге перед его взором, как наяву, под закрытыми веками появлялся недовольный и осуждающий Волков — постепенно отпускало. Ему это нужно. Для него назначили интерперсональную терапию — сосредоточение на улучшении отношений пациента с другими людьми. В нём будто закладывали заново навыки коммуникации, убирая тревожность день за днём, но это срослось с ним ещё в детстве: сложно и запутанно, по щелчку пальцев не исчезнет и, Серёжа делал прогноз — не уберётся окончательно никогда, это его черта характера, засевшая глубоко. Все верят — он сможет. Верить бы самому в это.

***

Сёрежа смотрит и не верит своим глазам: Олег стоит около двери, как в самом желанном сне, с кружкой какао и чем-то свежеиспечённым в крафтовом пакете, его приветствует Марго, а солнце золотистой волной освещает комнату под весенний лиловый рассвет. Карие глаза напротив светятся с такой же силой, как южная звезда, калейдоскопом рассыпав все оттенки от медного до лёгкого карминного возле расширившегося зрачка, словно багровый закат на песчаном море. Серёжа никогда не устаёт — считая студенческую жизнь — удивляться своей внимательности и точности при его зрении, он замечает блеск кожи, расслабленную позу и неопределённые чувства в глазах. — Олег, это ты? — тоскливо, как жена возле мужа, любимая подле счастья — мужчины, который рядом, здесь, навечно. Разумовский надеется на свою твёрдость и жёсткость — спасёт прославленную гордость, поставит Волкова на место и выгонит, мол, разный статус и как ты вообще тут оказался, только колкие слова застревают и мешают дышать. — Боже, Олег, ты здесь? Это правда ты? — жалко звучит, думает он. Жалкий, слабый — точное описание, характеристика, выбитая на лбу огромными буквами печалью и самокопанием без остановки. Надоело, освободиться бы от всего и шагнуть в другие события, эмоции, вселенную, ту, что в мечтах крутится взрывом счастья, от которых заливистый смех и широкая улыбка рядом с ним. Сёрежа поднимает глаза, остатком самообладания заглушает всхлип: — Марго, это не очередной сон? Я правда… здесь? — Не сон, — осторожно, боясь спугнуть тонкую связь между ними. Она понимает, всегда верно считывает, его Марго. — Олег, ты тут, да? Извини, мне всё ещё не верится. Думаю, это очередной бред моего мозга. Знаешь, такое бывает, можешь посмотреть в моей карточке, врач говорит… — бессвязный поток слов срывается с его губ. Серёжа прикрывает лицо руками и шепчет, рыжие волосы, не скреплённые резинкой, рассыпаются по плечам. — Прости меня, пожалуйста, я не хотел. Тогда не хотел, а ты ушёл, что мне оставалось делать, Олег? Знаю, ты не настоящий, но я устал… Он падает на колени, сгибаясь, с желанием раствориться песчинками и пустить по ветру остатки надёжными руками в последний раз. — Серёжа, вставай, — ещё холодно, с толикой ласковой просьбы, в былые времена он говорил так часто, а Разумовский не замечал очевидного. Олеговы горячие руки дотрагиваются до кожи и обжигают через тонкую ткань шелкового халата, Серёжа ёжится и затихает: его огромные синие глаза смотрят точно в карие. — Олег, я наговорил получается сейчас лишнего?.. Боже, какой же я дурак, мне стоило просто тебя… Договорить ему не дал резкий рывок вверх и руки, сильные руки с витиеватыми линиями вен его Волкова — он надеялся — вокруг тонкой талии. — Олег… это правда ты? Ты, да? Хах, мне так часто сознание подкидывает тебя, знаешь. Даже не существующие люди появляются рядом с тобой. Олег… — Сережа тянется цветочным бутоном к своему единственному источнику любви и вздыхает так отчаянно и сипло, что кажется — рассыпется горсткой пепла под ногами. С губ срывается всхлип. Олег крепче прижимает к себе дрожащее тело и целует невесомо в висок горячими, сухими губами: — Сережа, ты… Олег честно не знает, с чего начать и как подобраться к тревожным темам. И надо ли? Внутри трепетало от долгожданной близости у обоих: захватывает в груди и разливает бесконечную весну, встряхивая устоявшийся режим боли и затяжной зимы. Холодной, не радостной, как это было всегда. И всё-таки Серёжа нашёл то, чего ему, как неполноценной картине без одного пазла, не хватало неприлично долго. Долго и тоскливо, в сумасшедшем беге иногда не замечаешь простой ход вещей, теряешь важные детали и, казалось бы, живёшь, но та самая жизнь ускользает сквозь пальцы. Как неведение. Сумасшедший фантом. — Серёж, давай начнём всё с начала. Так правда будет лучше, как думаешь? — Олег вдыхает свежие цветочные нотки шампуня Серёжи и крепче сжимает в объятиях стройное тело.

***

Блажь сна не длится долго и Серёжа, полностью разбитый, смотрит в потолок невидящим взглядом, переворачивается с боку на бок — не может лечь удобно, всё колет и давит. Вот уже пол года галлюцинации постепенно отступают и тут такой концентрированный стресс по нервам и психике, только начавшим укрепляться. Серёжа помнит, как всё начиналось: сначала в его жизни появились изредка блуждающие тени на периферии, странные резкие и слишком короткие звуки, многим позже — огненный демон, что сжигал сознание одним пристальным взглядом и слишком похабной ухмылкой. А потом — самое болезненное, но не такое пугающее, как его второе тёмное я, — Олег. Тот приходил чаще всего: поддержит с зрительного балкона лёгким покачиванием головы в одобрение сказанных слов, появляется посреди тревожного сна, когда спать слишком страшно после нечётких картинок ужаса. Волков и после ухода постоянно преследует его чёткими иллюзорными сценами поддержки, любви — желаемых, настолько, что хочется просто уснуть в какой-нибудь прогрессивной колбе сохранения тела и разума, а потом проснуться рядом с живым, пришедшим в Петербург Олегом. Серёжа считает, что сон, возможно, какой-то знак, его пожалели — поломанную куклу решили отпустить и дать каплю тепла в беспросветной тьме с кучей таблеток и психотерапией. Возможно — но только лишь маленьким пространством в сердце — верится в знаки судьбы и всё это не зря, все старания не напрасны, а долгие поиски обернутся мимолётной удачей. Даже если он просто увидит мельком настоящее лицо давнего друга, его — так уж и быть, только в мыслях его — Волкова, у которого чёткая и красивая линия носа с небольшой горбинкой, Серёжа помнит как свои пять пальцев моменты, когда он переубеждает глупого Олега перестать скрывать свой очаровательный нос. Ему хотелось чмокнуть в самый краешек, в эту горбинку и заобнимать, подарить ласку прикосновениями, без депрессий, галлюцинаций, психоза. Да, сейчас у него всё куда лучше, но проблемы не уходят от принятия одной таблетки — это труд и желание стать стабильным человеком. Серёжа разбивался тысячу раз, изрезал свои внутренние крылья свободы в клочья, но одно оставалось — кроме самых тяжёлых моментов — неизменным, это желание сказать одно слово заветному человеку: «прости». Не падать на колени, как во сне, не плакать и не молить о прощении, Серёжа на это не способен, правда на колени — другой вопрос. Просто сказать «прости» и ещё тысячу и больше слов про то, как же он рад и какой же Олег хороший, а он, дурак малолетний, не замечал всей доброты и заботы, напрочь погружаясь в строки кодов. Серёжа думает, что ему нужно встать, правда даётся такое простое действие тяжело. Внутренняя интуиция тянет его за пределы квартиры, где знойное лето покидает Петербург, осыпав деревья изредка разноцветными листьями — ведь ещё только сентябрь, далеко до слякоти и печальных дождей, от которых тянет укрыться в тепле чужих рук, свернуться клубочком и греться-греться. Разумовский сам удивляется, как из него бурным потоком выходит мягкая личность, напрочь потерявшаяся среди депрессивных эпизодов, а сейчас он, будучи в ремиссии, открывается с новой стороны. Слишком хрупкой, трепетной и эмпатичной ко всему живому, словно эмоции умножили пару раз на миллион и запихнули в пострадавшее духовно и физически тело. Он опускает ноги с кровати, ступни приятно проваливаются в большие и ушастые тапочки-волки — его конечности всегда мёрзнут, поэтому такие меры необходимы, а волки как небольшое и символичное дополнение. Тапки-волки покачиваются хвостами в разные стороны, пока Серёжа идёт в ванну умыться, а затем переодеться для похода в пекарню под окнами соседнего здания. Волки тихонечко остаются лежать возле прикроватной тумбы, Разумовский накидывает вязанную кофту, закрывает квартиру и наконец-то выходит на улицу под теплый воздух вперемешку с запахом скошенной в последний раз летней травы. Солнце мягко касается лучами кожи, согревая перед чередой промозглых дней осени с её бесконечными тоскливыми дождями и пожухлой листвой под ботинками, мыском которых пинаешь в задумчивости хрустящие осенние дары. Серёжа погружается в царящую атмосферу спокойствия и затишья перед новым эпизодом — времени года, жизни и мечтаний. Блистер таблеток отягощает вдохновлённое состояние Разумовского, от которого хочется вознестись на небеса и спрыгнуть — наперекор, в отместку за все страдания, что он перенёс и с чем справляется до сих пор, но теперь — с желанием, затаённой в душе нежностью и надеждой. Такой призрачной, что подуешь, сделаешь что не так и — рассыпется, улетит навеки цветочной пыльцой, но — не поймаешь. Он и не собирался открывать такую тайну кому попало, главное не самому погрузиться в отчаянные и такие привычные мысли об исчезновении — болезненном бремени — утопнуть в рассвете звёздных лилий и никогда больше. Точно — никогда. Путь до пекарни занимает от силы пару минут, Серёжа старается поспешить и успеть на утренние моти с нежным сыром маскарпоне, а ещё с ягодной начинкой — его любимые виды, особенно вкусные с рафом со вкусом солёной карамели. Он в предвкушении заходит в светлое помещение с небольшим количеством кремовых диванчиков и круглых столов и внутренне распадается на сотни призрачных бабочек, чей свет ложится мягкими тенями в тёмную, пугающую ночь. Разлетается кусочками неверия — вдруг снова обострение, вдруг дозу назначили не верно и все постепенно угасающие симптомы появились вновь. Разумовский сжимает ладонью там, где неистово стучит раненное, исполосованное своими ошибками, сердце, хватается за кофту длинными пальцами, что сейчас посинеют окончательно. В висках неутешительным набатом: «неужели?» и всё меркнет пред ним, становится мелочью, сущим пустяком. Внутри сжимается трепет надежды и желание по-человечески расплакаться, отпустить тугой комок, который держит со студенчества, отпустить внутреннюю бурю сожалений и извинений на него — его вечного, неумолимого солнца, пред которым Серёжа — тихая луна тенью. И Серёжа не выдерживает до боли знакомого профиля с горбинкой, карминно-золотистых глаз: от них лучится уверенность и мудрость, приобретённая годами испытаний и стресса — на войне, на любых способах выжить и ещё немножко пожить для себя, а не быть погребённым в стылую землю, чтобы о тебе — единственным словом, письмом о без вести пропавшем. В голове щёлкает и Разумовский, трясясь от увиденных любимых черт лица, вылетает с пекарни, звякнув напоследок колокольчиками сверху. Ему хочется смеяться, плакать, но больше — просто быть. Рядом, в их общей квартире — хотя бы? Разве он не заслужил помечтать? Гложет вина смоляными тенями за спиной — не спрятаться от правды, ведь неизвестно, примет ли тот самый человек его такого. Неправильного, непостоянного. Наверное — но только может быть — да нет. Это так нелепо вышло: они встретились, как в российских мелодрамах после долгих лет разлуки, разделённые жестокими обстоятельствами, чаще простым недопониманием. И ведь так и правда должно было случиться? Серёжа лечится, словно разворачивает конфету: себя с новой стороны, дополняя личность всё новыми и новыми открытиями. Он не замечает между бурными размышлениями снова звякнувшие колокольчики и стук невысоких каблуков об каменную кладку, становится слишком близко и — обдаёт привычным, правильным запахом сандала и хвои, в котором хочется укутаться как можно плотнее и вдыхать-вдыхать-вдыхать, пока не станет совсем тошно. Знал — не станет, никогда. На плечо опускается чужая тёплая ладонь и Разумовский напрягается, как жертва перед хищным зверем, всеми своими не натренированными мышцами. Ухо — и чуть выше из-за разницы в росте в пользу незнакомца — щекочет размеренное, спокойное дыхание. Серёжа жмурится до появления белёсых мушек, цветастых пятен перед глазами, и разворачивается лицом к тому, кто посмел вторгнуться в личное пространство. Веки одно за другим постепенно открываются и Серёжа может детально рассмотреть каждую нечёткую линию шрама, перечёркивающую правый глаз, губу, тоненькую полосу, тянущуюся от шеи по телу под рубашкой. Как же много следов борьбы и ни капли — любви. Серёжина дрожащая улыбка становится лишь подобием той, что в мыслях — мечтой, искрой юношеской влюблённости и до самого конца — настоящей. Его стойкость рассыпается, он сам становится неверящим в такую случайность судьбы, всё нутро сжимается от такого хрупкого момента, как на лезвии ножа, шаг не туда — растворится призрачным мороком. Ему хочется так много всего, но он лишь болезненно, как мотылек на смертельный свет, тянется к единственному, кто нужен, кем хочется дышать каждый день. Кем хочется жить, с кем хочется разделить уходящие мимо дни не бессмысленно, а хотя бы для начала счастливо — всё, о чём он просит. — Олег, — поломанным голосом, искалеченным собой. — Олег… На болезненном надрыве, когда — буря затихает, мир останавливается в одной точке и тускнеет с каждой секундой. Шёпотом далёких ветров, что ласково прикасаются к волосам, успокаивают. — Олег, это ты? — Разумовский не может контролировать свои эмоции: его всего трясёт, он держится на одном честном слове, как грозовые облака в небе — вот вот и польёт, в его глазах отражается ужас и тонкое, чувственное. Ошеломляюще приятное, но Серёжа сгусток концентрированной энергии печали, поэтому всё перекрывается собственной виной. Разумовский жмурится снова, замирает с рукой, протянутой к чужой щетинистой щеке. — Привет, Серёж, — глубокий голос вырывает из дна, словно он сейчас невесомое, не приобретшее четкую форму ничего. — Мне кажется, нам стоит поговорить? Волков интересуется спустя минуту молчания участливо, выразительно поднимая правую бровь: — Так что? Серёжа не выдерживает, разворачивается на маленьких каблучках в другую сторону и убегает. Так трусливо и глупо — маленький неокрепший подросток, не готовый взглянуть в лицо ситуации, взять на себя ответственность. И Олег, понимая это, преодолевает пару шагов и хватает его за рукав, притягивая ближе. Ухмыляется уголком губ и смеётся тихо, Серёжа чувствует приятную вибрацию в грудной клетке: — Ну зачем? Ответа не знает даже сам Серёжа, так глупо попытавшийся сбежать, он закрывает ладонями покрасневшие лицо. Олег мягко за плечи поворачивает его к себе, касается точечных запястий своими горячими ладонями и старается тихонечко отодвинуть руки Серёжи от лица. Улыбается, словно не было никаких лет разлуки и они всё те же подростки, ютившиеся в комнате тухлого общежития: жмутся друг к другу зимой, когда отопление отрубили из-за неполадок, делят один доширак на двоих и пишут на коленке курсовые. Правда сейчас не студенты, в них больше мудрости, опыта, но всё-таки, на скромный взгляд Разумовского, он тот ещё подросток-тире-мужчина. — Я спросил у девушки, что ты обычно берёшь в той пекарне и купил тебе. Всё, как ты теперь любишь, — Олег приподнимает пакетик и крепче сжимает руки Разумовского, скользя от локтя по предплечью, до ладони. Серёжа удивлённо смотрит на него, на слишком настоящее лицо, отличающееся от его копии в галлюцинациях: настоящий Олег более взросло выглядит, с тонкими нитями заживших шрамов, со слишком яркими глазами и улыбкой, от которой хочется улыбнуться самому и принять, наконец, что они действительно встретились и это всё по-настоящему. — Серёжа? Ты не рад?.. — Олег теряется, напрягается — это заметно по напряжённым скулам и замешательству на лице. Серёжа, вдохнув поглубже родной запах, тянется своим хрупким миром к Олегу, а на деле — раскидывает руки и обхватывает шею Волкова, прижимаясь всем телом к теплу чужого, что ощущается даже через слои ткани. Сверху слышится мягкий смешок и через секунду Олег обнимает его в ответ за талию, чмокнув незаметно в висок, невесомо прижимая губы. Серёже нравится, он весь комок чувствительности, поэтому малейшее прикосновение он различает и от знания, что Олег так просто прикасается к нему — губами, руками, всем собой, внутри что-то растерянно вопрошает: а как? почему? — Пойдём домой? — Серёжа только когда говорит такую глупость понимает, что сморозил. Пугливо отступает на шаг, резко зажав ладонями рот. Олег улыбается глазами, наблюдая за каждой реакцией этого чуда и смеётся — уже второй раз! — тихо, почти беззвучно. Отвечает: — Конечно, Серёж, веди, мы так давно не были дома, — ведь дом это мы сами друг для друга. Серёжа подбирает остатки самообладания и идёт по направлению к себе домой, но так хочется потерять всякую связь с той пустой квартирой и переехать куда-нибудь в другое место. Они идут в молчании, Серёжа неловко сжимается всем телом, будто пытается стать незаметней и меньше. Олег видит его состояние и успокаивающе гладит спину, словно пытаясь наверстать упущенное. Словно вспоминает, как они ещё будучи подростками признаются друг другу в чувствах и Олег точно так же гладит спину, нежит кончиками пальцев кожу, которая покрывается мурашками от слишком интимных прикосновений. Олег считает, что он виноват: сбежал, с психу покинул своё важное и нужное, а не поговорил. Можно было поговорить и сказать друг другу, что не устраивает, а не мириться с игнорированием и колкими фразами. Правда в тот момент решение уйти в армию, проучить мальца, который не ценит чувств, не делает абсолютно ничего для их отношений, обидой засело внутри. Но правда в том, что Серёжа делал многое: старался водить их в кино, покушать мороженное, поболтать, прогуляться по парку и рассказать что-нибудь интересное, отдать свои последние деньги, чтобы они поиграли в мортал комбат и успели насладиться своей юностью. Но плохое тоже было, такое не убрать ничем, поэтому им стоило поговорить, а не прятаться, ведь Олег тоже старался привносить свой вклад, как умеет, даже пошёл на дополнительную работу, чтобы они могли хоть на мгновение вырваться из грани бедности-тире-средней-жизни. Теперь уже стоит вдвоём разгрести завал из ошибок и поговорить. Только небольшая тревога в груди кусает сердце у двоих: любит ли?

***

Они сидят рядом на диване, держась за руки друг друга, как за спасение. Серёжа поджимает губы после слов Олега о прошлом, о том, почему он так поступил и как он жалеет о своём поступке. Серёжа считает, что они вдвоём такие дураки — не удержали. И рассказывает, всю душу изливает так же, как и Олег, потому что иначе они снова наделают глупых ошибок, о которых будут жалеть ещё лет семь и встретятся уже совсем взрослыми, знающими себя и свои желания. Посмотрят глаза в глаза и понимающе кивнут, но будут ли вместе — это уже другой вопрос, возможно, спустя такое продолжительное время, когда им уже по тридцать два, то уже всё будет бессмысленно, юношество ушло, осталась только одинокая тень подле ног и то — своя. Наверное так и закончилась бы их большая эра любви, на такой безвыходной ноте с толикой грусти и упущенных возможностей быть вместе, а не проживать дни врознь, в разных квартирах, но чувствах друг о друге. В их тридцать два никто бы не подошёл первый: прошли мимо, как в самых печальных аниме про любовь, пока лепестки розовой яблони мерно покачивались от ветра, опадая сожалением, концентрированной горечью перед глазами — уже точно чужим человеком с родным до боли цветом волос, неповторимом движении кистей рук. И они бы полюбовались секундной встречей где-нибудь в Петербурге или любом другом городе или стране, которую они хотели посетить в студенчестве, но их жизни точно разошлись в то мгновение, осыпая предзакатной мглой всё тайное и не очень. Они бы так и не узнали, как сильно любят, насколько ощущают тягу извиниться и прижать ближе к груди, где мерно бьётся сердце. Но они настолько боятся потерять, поэтому осторожничают и пытаются понять размышления, пропитанные чем-то эфемерным, словно мазнули крылом ангела. — Мы и правда изменились, — Олег пододвигается ближе и притягивает за плечи Серёжу, обнимает крепко, стараясь передать всё до капельки ему. Им предстоит жить со знанием того, что пережил каждый из них, один — на войне, другой — с демоном в подсознании, но это не пугает: каждый ходит к своему психологу, психотерапевту — если нужно и постепенно всё налаживается, становится стабильным. Никто не хочет ранить снова, поэтому восстанавливает своё ментальное здоровье на постоянной основе. Олег целует щёки, точечный нос, уголки губ и, остановившись на секунду, чтобы взглянуть в голубые глаза, горящие изнутри светлым огнём, и касается губ Серёжи своими, мягко сминая — старается сделать всё аккуратно. Олег приподнимает свободную футболку и оглаживает острые, уязвимо выступающие косточки позвоночника. Они делят один вдох на двоих и исступленно целуются, прикусывая приоткрытые губы: теперь уже более страстно, до частых вздохов и протяжного стона, отчего по горлу прокатывается лёгкая и приятная вибрация. Серёжа перекидывает ногу через бёдра Волкова и садится, прижимаясь всем телом: дышит тяжело, словно выбили последние остатки сил, и касается губами водолазки, под которой разгорячённая олегова кожа. — Я люблю тебя, — шёпотом, на грани слышимости: если чуть громче, то — не по-настоящему, вымысел подпалённого солнцем сознания. Серёжа верит, что ему ответят тем же. — Я тоже, Серёж, так давно, что смешно, — и правда смеётся тихонечко, подчиняясь правилам игры быть немногословными и тихими. Ощущения должны быть невероятно волнительными, как и раньше, но сейчас: спокойствие, ощущение защиты и любовь. Что значит любовь? Для Серёжи слово значит не просто что-то неопределённое, это всепоглощающее чувство надёжности и уюта, когда приходишь уставший домой и можешь спокойно отдохнуть рядом с человеком, когда вы не ограничиваете в хобби, делая что-то вместе и правильно. Потому что вы соединены невидимой красной нитью, которая никогда не порвётся — и вы знаете об этом. Серёжу немного потряхивает от ощущений — их не было давно, внутренние крылья расправляются и миг — он станет действительно свободным, не выпрыгивая из многоэтажки, а просто-напросто упав в объятия к любимому человеку. У двоих всё написано буквально на лице, даже у вечного хмурого Волкова проясняются однозначные чувства: на дне радужки, в небольших тоненьких морщинках у глаз, когда тот улыбается, в мягкости черт только в момент нахождения рядом. Звёздные лилии опадают счастливым будущим, касаются их босых лодыжек — благословение матери, но никто не видит, зато она сама — да. И облегчённо выдыхает сумраком ночи, осыпав безоблачное небо мириадами звёзд. Они вместе и это безоговорочная правда. Спустя столько лет души находят свою вторую половинку, блуждая по всему свету в поиске своей — идентичной, правда с другой судьбой и жизненным опытом. Двое потерянных нащупали красную нить и пришли — сказочно, по невероятной случайности. И что Олег разузнал всё про Разумовского у своих друзей — те пробили его личное дело, — это сущие мелочи. И что он пару недель, месяцев изредка наблюдал со стороны за ним и никогда не подходил ближе — тоже. В один момент он решился, наплевав на всё, он слишком долго ждал и в итоге — дождался, встретил, не потерял. В это раз точно — нет.