Фиксик

У Лёши не стоит. Совсем. Поэтому трахают сегодня его. Обычно — наоборот. Но сегодня вот так. И вчера было так. И позавчера. Потому что Лёша долбит как не в себя, и всё уже плохо. Очень и очень, даже по меркам Кирилла. Кирилл старается всё равно. Потом обливается, не жалеет смазки. Дрочит Лёше так, что руку давно свело. Кириллу бы как-то остановиться, но тормоза давно отказали. Это всё так грустно, и жалко, и стрёмно. Особенно когда не сильно-то за 20. Живой Кирилл Гречкин. Морда вот только сожженная в хлам, на мальчика-красавчика больше никак не потянет. Не только морда, конечно, но её Кириллу жалко особенно. Врачи молодцы, сделали невозможное, чудо, считай, совершили. Из меленьких лоскуточков морду эту сшили, собрали заново. И вышло прилично. Процедуры теперь всякие постоянно. И кремов в ванной — целая батарея. Пилинги-хуилинги, масочки-хуясочки. Ну и таблеточек разных тоже — как в аптеке. Как у самого топового дилера. Пить нельзя, о дури забыть велено. Иначе так уродом и будешь ходить. Что внутри, то и снаружи будет, понял, Кирюш? Понял, понял, всё он понял. Кирилл теперь всегда чистый. Как паинька все предписания выполняет. Отец Кириллом очень доволен. Даже говорит об учебе. Даже о делах своих что-то рассказывает. Наследник же. Уродец калечный в дизайнерских шмотках, с планами на жизнь как у Наполеона. Кириллу бы — в петлю. Или на ламбо своем в стену бетонную. Нахрен ему такая жизнь не нужна. И в жопу все планы. Это всё ещё более грустно. Когда тебе нет 20, а сдохнуть хочется ежеминутно. Мёртвый Лёша Макаров. Мёртвый брат мёртвой девочки. Выпустился с отличием, в приличный вуз влетел как по маслу. Общежитие, стипендия, доплаты. Жизнь-то не так уж чтобы плоха, а, Лёш? Не зажило, не отступило, не отпустило. Не справился. Лиза — везде. В толпе однокашников, в окнах чужих домов, в шуме волн на заливе, в гуле метро. Лёша пробует всё, на что хватает. Лёша ищет самую волшебную таблетку, самый чудодейственный порошок. Теперь-то уж некому запрещать. Похуй, что Гречкин выжил — всё равно не посадят. Похуй что там говорят эти милые и участливые люди вокруг. Они не спасут и не помогут, они только болтают, постоянно болтают. Вечный белый шум. Сторчаться, скатиться, опуститься до самого дна. Не оттолкнуться, чтобы всплыть. Зарыться в ил поглубже. Если однажды придется платить за дозу собой — не страшно вообще. Господи, да кому не насрать? Рано или поздно, так или иначе. Они бы встретились. Должны были — чинно и благородно, с разной степенью неловкости и приличествующими случаю словами. Вышло как вышло. В випушнике клуба, куда Кирилла всё-таки сорвало. Где вмазанного Лёшу всё-таки пустили по кругу, а после — предложили дорогому гостю. Комплимент от заведения. Лёша в отключке, со спущенными штанами и голым торсом, на лицо ему кончили и не раз. У Кирилла на такого Лёшу встаёт как по щелчку. Из головы все мысли вымывает начисто. Только что руки не трясутся. Кирилл Лёшу ебёт прямо там — на залитым чужим потом кожаном диване, без резинки, по чужой сперме, бессознательное тело. А после увозит домой. Потому что Кирилл — сам себе дилер. Отец орет как блаженный, грозит всеми карами земными и небесными. Конечно, Кирилл пытается всё починить и исправить, типа он услышал и осознал. Лёшу в рехаб запихнуть, закрыть его долги по учёбе. Даже сам ему пару докладов пишет. Ночью-то, когда караулишь наркошу в ломке, почему б и не написать? Кирилл же не пентюх какой, на своем первом курсе даже блистал какое-то время. Кирилл — не фиксик ни разу, ничего он не может. Потому что трахаться с Лёшей под дозой Кирилл хочет больше всего остального. Лёша не аккуратен, не нежен и ему вообще как будто бы похуй, кого и как ебать. Похуй — Кириллу. Потому что он — дорвавшаяся шлюха. Кириллу нравится готовить себя, нравится сосать, нравится громко кончать. Лёша раздирает ногтями и зубами его шрамы. Лёша оттягивает Кирилла за волосы от своего члена и шепчет, какой же он страшный и мерзкий. Никакой пластический хирург не поможет, сколько бабок на забашляй. Зато такой гладкий внутри, такая растянутая дырка, такая усердная блядь. Когда у Лёши ничего не получается, они меняются. Лёша не протестует. И Кирилл его трахает. До красных стертых коленей, до красного опухшего рта, до красной со следами ладоней задницы. До красной пелены у себя перед глазами. — Ещё — Лёша стонет хрипло, протяжно, — ещё. Кто тут блядь ещё? Лёша всегда просит больше. Знает, что и у кого, но просит. Кому здесь крышу рвёт сильнее и основательнее — никто не ответит. Кирилл тоже просит. Не у Лёши. У себя. У боженьки всеблагого, у лукавого, у всех сразу. Чтоб Лёша протянул подольше, чтобы не кончилось быстро. Чтобы сам Кирилл так быстро не кончился.