Старый солдат

Остро пахнет спиртом и травами — краску мешал отец, в тех же пузырьках, в которых варит свои яды. «Я их вымыл», — усмехается он, глядя на Ивинг. Мать шутку не поддерживает, она непривычно серьезна и сосредоточена. Коротко кивает — садись. Молодая орчиха послушно опускается на подстилку, нетерпеливо ерзает, не в силах оторвать взгляд от пары приготовленных игл, пока Джара не берет одну из них в руку. Если бы на ее месте был кто-нибудь другой, Ивинг задумалась, сумеет ли он справиться с татуировкой одной рукой. Но в матери девушка не сомневается ни секунды. — Больно будет, — ласково скалится Джара. Ивинг улыбается ей в ответ. Конечно больно. Все, что в этой жизни чего-нибудь стоит… Только это она потом и запомнит. Не такую уж и сильную, но долгую, жалящую, тягучую боль. И голос — то, что говорит мать, почти гипнотизирует девушку. — У Каргата не было клана. Мы все были рабами, сражались на потеху ограм. Ему пообещали кое-что, как и всем нам. Сотня побед — за свободу. Сотня жизней орков… за обман. Ивинг знает эту историю. Конечно знает — она ведь их дочь. Но сейчас каждое известное ей слово звучит по-особенному. — Каргат не смирился с обманом. Он не мог снять кандалы и уж тем более он не мог стереть рабское клеймо на своей ладони. Тогда он избавился и от ладони, и от цепей. Ему понадобилось всего лишь несколько ударов. И мы сделали то же самое. Мы пошли за ним и залили песок огрской кровью. Мы стали кланом. Мы стали Изувеченной Дланью. Мы заплатили цену за свободу болью и плотью. В голосе матери проскальзывает что-то настолько животное и хищное, что по хребту Ивинг пробегает дрожь. Они все немного безумны. Слишком многое они все оставили в огрском колизее. Но оно… Джара поднимает на нее свои черные глаза. — Оно того стоило.