Альдерамин

2 года, 5 месяцев, 25 дней, 30 минут и 38 секунд. 2 года, 5 месяцев, 25 дней, 30 минут и 39 секунд. 40 секунд. Иногда ему кажется, что так было всегда. 41 секунда. Еще до того, как понятие «всегда» — прочно обозначило свое значение в его голове, укрепившись вместе с символом бесконечности. Связавшись с ним неразрывными, вечными узами. 42 секунды. Небо его интересовало с раннего детства. Когда сидишь, свесив ножки с лавочки, на которую сам забрался, и задираешь голову вверх. И наблюдаешь, как медленно, как медленно или быстро, по небосводу ползут облака. Пушистые или не совсем, темные или светлые, они формируют в твоем сознании воображаемые образы, и ты начинаешь видеть в скоплении воды нечто большее, чем многотонную белую тень. И время пролетает незаметно. Чертовски быстро, хотелось сказать, но чертыхаться еще было под запретом. Вот ты сидишь на лавочке и наблюдаешь за облаками, и все так легко, все так просто: даже не хочется в этом разбираться. Еще даже не появляются вопросы, которые стоило бы задать. А стоит на секунду прикрыть глаза, как резко наступает ночь. И облаков больше не видно. И вопросы начинают формироваться, только уже слишком поздно их озвучивать. 43 секунды. Конечно, это нормально. День сменяется ночью, ночь сменяется днем, и так каждый раз: только моргни. 44 секунды. «Так было всегда» — звучит красиво. По-киношному. Романтично, что ли. Помогает в объяснении многих вещей. В основном тех, природу которых разгадать невозможно. 45 секунд. — Когда появилась Вселенная? Она была всегда. — А как же Большой взрыв? Лишь начальная стадия ее развития. 46 секунд. — Как ты в это вляпался? Когда это началось? «Всегда» — хочется ответить. «Каждый день» — хочется ответить. «До начала времен». Хотя они знакомы всего два года.

---

— Я не могу объяснить сестре сингулярность, — Клэй со вздохом плюхается на кресло в своей комнате, неряшливо закидывая ноги на кофейный столик. Он с детства увлекается астрономией. Еще с тех дней, как стал останавливаться, чтобы на несколько секунд посмотреть на небо над собой. Просто, мельком. Чтобы проверить, как высоко солнце. Не пропало ли за горизонтом. Не пора ли домой. Секунды превращались в минуты, минуты в часы, а потом ему подарили телескоп. — Как она вообще про нее узнала? — Джордж плюхается рядом, но воздерживается от резких движений. — Посмотрела «Интерстеллар». Ты же знаешь, там из умных слов — только сингулярность. — Ну, ты бы и сказал ей что-нибудь попроще. — Я не знаю, как объяснить это простыми словами. Не уходя в крайности и не съезжая с темы. — Вообще не понимаю, в чем сложность, — иронизирует Джордж. — Сложность в том, что она начинает задавать вопросы, на которые я сам не знаю ответа, — ирония не выкупается. — На которые современная наука не знает ответов. И когда я пытаюсь импровизировать, она использует это в качестве аргумента в пользу моей тупости. — Например? — Джордж улыбается, еще более расслабленно откидываясь на спинку кресла. — Например: что внутри сингулярности? Вот как я должен на это ответить? — Клэй вздыхает, поднимая глаза к белому потолку. По нему идет ряд странно выглядящих трещин, которые, по всей видимости, не заделывали застройщики. — Ну ты и дубина конечно. Элементарные же вещи, — шатен входит в свое любимое состояние: рассуждать и кибербуллить. — Элементарные вещи, в условиях которых не работают законы физики, — фыркает Клэй, отвлекаясь от созерцания потолка и поворачиваясь к Джорджу, который, в свою очередь, состраивает максимально хитрую морду. — Что? Резкий наклон, Джордж подтягивается, упираясь руками в подлокотник кресла и стремительно наклоняется к Дриму: — А ты заставь их работать, — продолжает улыбаться парень, придвигаясь вплотную к чужому уху. Слова нежно касаются мочки, и Клэй чувствует, как пальцы сами собой судорожно хватаются за подлокотник. — Что? — кудрявые волосы щекочут виски. — Скажи ей, что это двигатель черной дыры. Как у машин, знаешь? — шатен все еще звучит очень близко, цепко пробираясь в мозг через ушную раковину, взявшись за руки со звуком своего голоса. Черная дыра может иметь массу, сравнимую с массой крупной планеты или с миллиардом крупных звезд, но эта масса определяет лишь величину той области вокруг нее, где царит одна лишь гравитация — и откуда не вырваться ничему, ни веществу, ни излучению, ни информации. Размер этой «области невозврата» называется радиусом Шварцшильда, а ограничивает ее горизонт событий, условная линия, по одну сторону которой Вселенная живет своими законами, а по другую властвует сингулярность. — Но это же… — начинает Клэй. Это не так. Не совсем так. Не красиво, если оценивать по полноте определения. — Скажи ей так. Она поймет, — отрезает Джордж, так же резко отстраняясь и вскакивая с места. Зачем-то встает напротив, одновременно потягиваясь и в очередной раз щурясь, будто бы от солнца. От внешних уголков глаз расходятся мелкие ряды морщинок. И Джордж улыбается. Так, словно сказал что-то настолько гениальное и настолько приятное, что это достойно настолько широкой улыбки. Такой, что, кажется, впервые сингулярность Клэя дергается внутри.

---

«Так было всегда». Но они знакомы всего два года. Два ничтожных года, которые Вселенная приравнивает к песчинке на пляже времени. Его горизонт событий пересекли за ДвА НиЧтожНых гОДа. Ничтожно разбившие сердце в космический мусор. Расщепили до атомов, разметав по вакуумному пространству. И, самое пугающее, что он даже не против.

---

— Как думаешь, существуют ли белые дыры? — как-то раз спрашивает Джордж, по-хозяйски растянувшись на кровати Клэя, закинув ноги на его подушку. На которой Дрим, вообще-то, спит. Гипотетический физический объект во Вселенной, в область которого ничто не может войти. Белая дыра является временной противоположностью чёрной дыры и предсказывается теми же уравнениями общей теории относительности. Большинство физиков убеждены, что белых дыр в природе в принципе быть не может. — Это гипотеза, — Клэй что-то чертит на руке перманентным маркером. Еще не зная, что маркер перманентный. — Черные дыры тоже были гипотезой, знаешь ли, — рассуждает шатен. — Даже если мы можем предположить, — соглашается Клэй, — даже если. Ты никогда не сможешь преодолеть сингулярность черной дыры, чтобы узнать, ведет ли она куда-либо. — Я не хочу ничего преодолевать. Знаешь ли, даже до горизонта событий не долечу, — ноги деловито перемещаются с одеяла на подушку и обратно. — Ну, а если можно это как-то это обойти? Попасть на другой конец вселенной? В теории? — Зачем тебе туда? — ухмыляется Дрим, слюнявя палец, чтобы оттереть неудавшийся завиток на рисунке. Завиток не оттирается. — Чтобы найти смысл. — Так смысла нет, — немного нервно парирует Клэй, — мы живем, ебемся, умираем, строим города и все это не имеет никакого смысла. — Ты сам его себе создаешь, — Джордж делает глубокий вдох и это не предвещает тишины еще на час минимум, — ты сам его себе придумываешь. Для кого-то смысл в том, чтобы рожать детей. Продолжать род, знаешь? — морщит лоб. — Для кого-то — выбраться в большой город. Клэй ожесточенно трет каракули на руке: — И у меня смысл может быть любым, — продолжает шатен, — я могу захотеть стать врачом. Я могу захотеть сгореть от солнца, даже не прикоснувшись к нему. — Могу, знаешь, могу, — Джордж входит в астрально-восторженное повествование, когда даже лежать ровно становится невозможно; садится на кровати в позе лотоса, энергично запихивая подушку себе под задницу. — Могу! — восклицает он. — И не важно, имеет ли это общепринятый смысл. Имеет ли это смысл в масштабах вселенной, потому что в ее масштабах ничего смысла иметь не может. Изначально мы все, как ты как раз и говоришь, рождаемся, ебемся, развиваемся, умираем. И если нам хватает времени и мозгов думать о смысле этого всего, то он может быть любым. Дрим замирает с новой, по всей видимости, татуировкой на руке. — Может, я захочу задохнуться без кислорода в космосе. Мучительно хвататься руками за горло, хрипеть. Может, я захочу прожить всю жизнь здесь, в этой дыре. Каждый раз сравнивая ее с черной, каждый раз надеясь на неземной, белый портал на другой конец Земли. — Может, мой интерес выветрится, словно водород, который так расходует наше Солнце. Все возможно. Все в моих руках. Поэтому я могу искать смысл там, где ничего нет. Создать его там, где никто не может заметить. Потому что если ты не видишь звезду на небе — это не значит, что ее там нет. Просто ты, пока что, не можешь ее увидеть. Не купил нужный телескоп. Не научился отличать ее от туманностей. Царапин на линзе. — Я… Ничего не понял, — улыбается Дрим, совсем прекращая тереть руку. На самом деле, он всегда все понимает. Даже больше, чем понимает. Часами сидит, обдумывая каждое слово. — Ты поймешь потом. Ты увидишь, — вздыхает Джордж, — ты увидишь ту самую звезду на небе, которая укажет тебе путь. Как полярная звезда помогала путникам, так- Альдерамин на щеке Джорджа манит его пальцем. Мотивирует встать с насиженного места. Преодолеть сотни световых лет, которыми можно измерить расстояние между ними. — Знаешь, шепнет. — Ты постоянно находишь романтику в газовых шарах, — усмехается Дрим, и это наглое лицемерие, потому что он делает так же. — А кто мне запретит? — рассуждает Джордж, — В чем смысл заниматься тем, что тебя не восхищает? Что тебя не увлекает настолько, что нечем дышать? Он выглядит слишком идеально. В любом виде. С растрепанными, взлохмаченными волосами после незапланированной пробежки до ларька с хот-догами. С наморщенным лбом, когда чертит какую-то схему на большом ватмане. Бывает сложно разобрать, что он вообще пытался изобразить. С восторженным, почти кричащим радостным выражением на лице, когда он чем-то до предела доволен. В звездах сложно найти изъяны. Люди придумывают свои стандарты, пытаясь подогнать под них все, что им встречается на пути. Разделить и общество, и окружающий мир. Этот — слабый, этот — нормальный, этот — сильный. А у светил нет человеческих качеств, чтобы их судить. Иногда хочется предать свои слова и сказать: — Ты — мой смысл. Ради тебя я откладывал деньги на дорогущий телескоп, ради тебя я почти докрасил потолок в черный цвет, отметив случайные точки, в которых ты умудряешься что-то видеть, ты… Я… — И снова ты про смысл, — замечает Клэй, с досадой отмечая нестираемые каракули на руке. Джордж не отвечает, чуть спокойнее усаживаясь на подушку.

---

— Во что тебе хотелось бы влюбиться? — спрашивает Клэй. И он не имеет в виду космические объекты. Совсем нет. Хочется услышать какие-то человеческие черты, человеческие качества. Хоть что-то, чего он мог бы достигнуть. Хочется услышать рассказ о ком-то, кем он мог бы стать. — В туманность. — Почему именно в нее? — Ты видел, какие они красивые? Невозможно не полюбить что-то настолько прекрасное. — Значит, в красоту? — вздыхает Клэй. — А из чего она состоит? — улыбается Джордж, прищуриваясь. — Знаешь? Знает. Из красноватых, оттопыренных ушей. Из Сириуса на нижней губе. Из маленького Солнца на щеке, которое выделяется еще более небольшим Юпитером подле себя. — Не догадываюсь, — спокойно говорит Дрим. Догадывается. Красота — она не в видимом. Она не в цветах, не во внешности. Скорее в том, как все внутри сбивается в неровность и превращается в падающую звезду. Так сильно надеясь, что на самом деле не ничтожный метеорит, которым она на самом деле является. Красота — в любви. И Дрим ее любит. До кончиков. До звездной пыли под ногтями. А Джордж любит космос. До красноватых кончиков ушей.

---

Чаще всего в его голове звучит вопрос: почему? Второе почетное место занимает — зачем? Третьего не дано, но можно, в принципе, предположить. «Всегда» — вполне можно приравнять к бесконечности. А можно ли объяснить то, что не входит в человеческое понимание? Можно ли приравнивать к бесконечности то, что без конца расширяется? Называть Вселенную чем-то вроде «всегда»? Может ли человек скучать по вещам, которых он никогда не видел? По местам, в которых никогда не бывал? По Южной короне, к которой лишь единожды прикасался? Тогда, мельком, случайно столкнувшись на кухне. Кажется, может. Кажется, в нем просыпается тоска иного свойства. Неуловимая, необъяснимая — та самая, что заставляет его часами смотреть на звезды.

---

— А что будет дальше? Ну, в будущем? — шатен любит задавать такие вопросы. Вопросы, на которые никто не может дать ответа. Вопросы, которые заставляют думать. Складывать руки на груди и думать, думать, думать. Бесконечно смотреть на потолок и искать в нем ответы. Закрывая глаза на то, что это всего лишь побелка. — Трудно предсказать, — задумчиво отвечает Клэй, разглядывая оттопыренные уши Джорджа. — Космос не очень дружелюбный. Он для звезд, для планет, для их осколков, для астероидов, комет, но никак… Никак не для нас. — Да кто тебе такое сказал? — Мой здравый смысл. Там… Джордж, — Клэй садится на подлокотник дивана, складывая руки на груди. — Это полный вакуум, в котором невозможно дышать. В котором ты «сгораешь» за считанные мгновения и которому ты не можешь противиться. А он убивает тебя. Медленно, медленно. Только вот медленно лишь по твоим меркам. На самом деле это происходит чертовски быстро. — Это же очень интересно, — у Джорджа загораются глаза. — Что в этом интересного? — Все, Клэй. Все по-другому. По-новому. Совсем не так, как в нашей зоне комфорта. Как мы привыкли. Знаешь, нас может не стать завтра, — шатен задумчиво разглядывает полки белого книжного шкафа, на который Клэй заботливо водрузил какой-то старый мотоциклетный шлем, — а может не стать и сегодня, если от Луны решит отвалиться какой-нибудь кусок, под влиянием очередного метеорита. Мы можем прожить еще 30 лет, пока на Земле не закончится питьевая вода, и нам не придется ее синтезировать. — Мы будем истреблять животных и создавать для них заповедники, чтобы наблюдать за тем, как они будут доживать свои последние дни в иллюзии настоящего мира, — Джордж все так же задумчиво поворачивается к Клэю, — а мы… — вздох. — Мы будем жить. — Жить и засирать эту планету. Пока кто-то не возьмет все в свои руки, чтобы собрать свои мозги в кучу и отправить колонизаторов на другую. Чтобы в итоге засрать и ее тоже. — А почему нельзя привести в порядок свою? Ограничить вред от фабрик, все такое, — Клэй разводит руками, между тем чуть удобнее усаживаясь на подлокотнике. Джордж прищуривается: — Потому что в этом вся наша суть. Мы приходим, мы обустраиваемся, мы уничтожаем. — Знаешь, ведь бетон приходит в негодность за 30-50 лет. Разрушается, если за ним не следить. Пройдет сто лет, пройдет двести, тысяча — от нас останутся лишь обломки былой цивилизации и развития. — Закат нашей жизни — всего лишь один эпизод из очередного сезона жизненного цикла Земли. Первый: ахейская эра. Дальше палеозой, мезозой, и так далее. — И каждый чертов день, каждый из нас подвергает себя риску. Выходит в открытый космос, в открытый мир, только без скафандра. Потому что привык к кислороду. — Да. Люди чертовски хрупки, — замечает Дрим, поворачивая голову на темное окно. В нем, словно в открытом космосе, темно, и ничто не излучает свет. Даже проезжающие мимо машины растворяются в вакууме ночи, превращаясь в отдаленные кометы, с которыми им не суждено больше познакомиться. — Нас может убить неудачный удар об камень, нож в сердце… — Но при этом, — перебивает Джордж, — мы — творцы своей жизни. Создаем и разрушаем. Как ты всегда любишь говорить: «рождаемся, ебемся, умираем, и это не имеет никакого смысла». — У всего есть свой жизненный цикл. Звезды образуются из огромных скоплений газа и пыли, проходят длиннейший путь, прежде чем стать черным карликом. Или черной дырой. — На самом деле, у нас так же. Только чуть меньше. Менее масштабно. Несравнимо с миллиардами лет, с числами, которые даже сложно представить. Молчат. Клэй разглядывает веснушки-созвездия. — Вселенная создает и разрушает. Дает надежду и забирает с той же скоростью. Не ясно, где берет начало, так же как и мы не можем понять, как появились на свет, опираясь в основном на две теории. — И глядя на это, у меня создается ощущение, что что-то общее между нами есть. Такие же безрассудные, хаотичные засранцы, которых иногда могут сдерживать лишь законы морали, которые мы сами для себя придумали. Что-то мне подсказывает, что стоит разобраться в том, что нас окружает за пределами Земной орбиты — и мы с космосом поладим. Чертовски живучие. Не тихоходки, конечно, но тоже ничего. — Полагаться на живучесть — незрело, — замечает Дрим. — Полагаться на Грету Тунберг и ее выступления — тоже. Как бы звезды не были внушительны: они ничего не могут изменить. Они будут расширяться, взрываться, сжиматься в карлики, образовывать сверхновые и черные дыры, вращаясь вокруг центра своей галактики. И так будет через год, через сотню, через триллион лет. И они ничего не могут с этим сделать. — А вот мы… Мы можем попытаться. Это гораздо лучше, чем жить всю жизнь со страхом того, как на улице холодно и мокро. Даже не попытавшись взять зонт. Люди не обязаны умирать на Земле, даже если тут родились. — Еще процитируй Ницше. — Причем тут он? Презираю Ницше, — возбужденно выплевывает шатен. — На каждом тупом цитатнике из Фейсбука — его вечная черно-белая рожа с философской припиской. — Это лучше, чем Фрейд. — А у тебя что, оральная фиксация? — язвит Джордж, и Клэй почему-то смущается.

---

Джордж медленно поглаживает его по голове, и Клэй уже знает, что сегодня вечером он уйдет. Иногда на него что-то такое находит. Какая-то иррациональная нежность, заставляющая отвлекать Клэя от дел и прижиматься к нему всем телом, всей душой. Прикасаться, шутить глупые шутки, рассуждать о бессмысленных вещах или просто молчать. И иногда Клэю приходит мысль, чтобы все это прекратить. Отстраниться, отодвинуться, сослаться на срочные дела и закрыться в себе. Потому что они оба знают, что это временная акция. Джордж всегда уходит, хотя у него есть своя комната, чтобы спрятаться. Своя сингулярность, чтобы беспрепятственно в ней остаться. Они живут вместе уже 12 месяцев. А «всегда» Клэя длится уже 2 года, 6 месяцев, 25 дней, 30 минут, 11 секунд.

---

Черная водолазка, мутноватый блеск в глазах. Они оба знают, что это значит. Шатен входит в квартиру и Клэй борется с желанием его обнять. Крепко так. Чтобы не уходил. Чтобы остался здесь, с ним. Не запирался в комнате. — Как прошло? — спрашивает Клэй, с горечью отводя глаза. Впиваясь пальцами в край стола. Сердце болезненно стучит в груди, и впервые он задумывается о том, что что-то делает не так. — Отлично, — коротко отвечает Джордж, захлопывая дверь в свою комнату. Дрим отрывистыми движениями хватается за голову, сжимая пряди светлых волос между пальцами. Преодолеть расстояние до чужой комнаты — всего ничего. Несколькометров. Пара шагов. Говорят, любовь на расстоянии невозможна. Солнце тоже далеко… но все же греет. Впервые ему кажется, что они на разных концах Вселенной. Концах Вселенной, которая постоянно расширяется. Отдаляя один конец от другого. Захлопывая двери, выкидывая ключи в вакуум. Хочется возразить, дойти до двери. И просто постучать. Несколько раз ударить. Аккуратно, вежливо. Хочется у кого-нибудь спросить: что делать. Что ему делать. Чтоделать. Раньше спрашивал у звезд. Вот так просто: задирал голову к небу и задавал вопрос. Звезды молчали. Звезды молчали, молча сияя. Молча не замечая, что он вообще существует. Теперь звезды за дверью. Молча сияют. Молча не замечают. Как будто бы ничего не менялось. Будто бы они все еще за тысячами световых лет от него. Только вот они за дверью. Только постучи. Но Клэй молча сидит, цепляясь руками за свои волосы, сдерживая свою сингулярность. Борясь с притяжением, которое тянет к чужой комнате. С нытьем на душе, которая саднит не хуже медицинских иголок, стоит пойти донором в мед.центр.

---

— Время — как огонь, в котором мы сгораем. Ему неподвластно ничто. Даже наша вселенная через триллиард лет превратится в одно огромное и абсолютное ничто. — Твоя милая пустота, — шутит Дрим. — Моя милая пустота. Несколько минут спустя: — Ты это откуда-то украл. — Вполне возможно, — щурится Джордж, и сердце дергается, — я не буду отрицать.

---

— Покажи мне Альдерамин, — улыбается Джордж, и Клэю хочется провести пальцами по его веснушкам, соединяя их в созвездие Южной Короны. Коронуя Джорджа, на самом деле лишь находя предлог, чтобы дотронуться. Прикоснуться, не сгорев. Не расщепившись на атомы. До звезд просто так не дотрагиваются. До звезд невозможно пробиться. Даже через тернии. Даже через. А Джордж тут. Сидит. Джордж тут. Светится. Ярче, чем Млечный путь — огромнейшее скопление звезд. Так хочется поцеловать Сириус на его нижней губе, соединив с Мирзам и Адар. Хочется смешать несколько созвездий в одно. Самое яркое. Несравнимое с Орионом. Затмить Бетельгейзе на его лбу. Галактика Водоворот расцветает в его глазах, заворачиваясь в дурманящую спираль. Производит практически гипнотический эффект, Клэй не может отвести взгляд. — Покажи мне Альдерамин, — с придыхом шепчет Джордж, кладя руки ему на плечи. Невесомо поднимаясь выше, легонько проводя по шее. Волна мурашек проходит по спине, заставляя неконтролируемо дергаться. И Клэю приходится смириться с тем, что под влиянием этих нежных рук у него совершенно отключается зрение. Он больше не видит на небе самую яркую звезду Цефея. Нет ее. Пропала, как сотня других звезд за последние 70 лет. Дрим может найти ее лишь на щеке Джорджа. Может соврать, специально назвав ее туманностью. Будто бы ее и не существует. Словно небольшое родимое пятнышко. Хочется поцеловать его в щеку, смущенно и немного глупо пробормотав, что нашел. Джордж притягивает его еще ближе, космический водоворот тянет Клэя на дно вселенского океана, не давая возможности сделать вдох: шатен слишком близко. Шатен прижимается к нему, нежно проводит пальцами по шее и просит найти Альдерамин, которую Дрим в упор не видит. Дрим может разглядеть Сириус на губах, Капеллу на шее и Асцеллу на подбородке. Альдерамин в их реальности больше не существует. Холодные пальцы проводят случайные линии по его коже, он делает вдох, пытаясь сосредоточиться на небе над ними. Пытаясь разглядеть там хоть что-нибудь, что смогло бы оттащить его от неизбежной катастрофы. Космической аварии, когда кислород в баллонах с воздухом заканчивается и ты отключаешься от асфиксии. — Вот же она, — Джордж медленно поднимает палец вверх и тыкает куда-то в темноту ночи. Но Клэй в упор ничего не видит. Слишком сильно слепит Асцелла на подбородке.

---

— Настоящая любовь ломает всю твою жизнь, ей плевать на обстоятельства, — еще раз в виде очередного утешения бухтит в трубку Ник, умудряясь доставать его из Техаса.

---

У больших звезд нет названий. Их не называют, пока они не взрываются. Пока не появляются еще одной веснушкой на носу Джорджа. — Я бы назвал ее Стефенсон. — 2-18? — уточняет Джордж, отталкивая Клэя подальше от телескопа. — 2-18. Стефенсон 2-18 (St2-18), также известный как Стивенсон 2 DFK 1 или RSGC2-18, — красный сверхгигант или красный гипергигант в созвездии Скутума. С 2020 года считается самой большой звездой, известной человечеству на данный момент. — Похожа. Созвездие Лиры? — Да. Вега там виднеется. Солнце на щеке у Джорджа — небольшая песчинка, если сравнивать ее с 2-18. Ничтожное пятнышко. Сам по себе этот сияющий песок не имеет смысла на лице шатена, если бы не он сам. Джордж — вселенная. Настолько богатая достоинствами и постоянно их пополняющая, что ее масштабы невозможно себе представить. Даже не имеет смысла этого доказывать никакими теоремами Пуанкаре. Гипотеза Пуанкаре́ — доказанная математическая гипотеза о том, что всякое односвязное компактное трёхмерное многообразие без края гомеоморфно трёхмерной сфере. Сформулированная в 1904 году математиком Анри Пуанкаре гипотеза была доказана в серии статей 2002–2003 годов Григорием Перельманом. После подтверждения доказательства математическим сообществом в 2006 году, гипотеза Пуанкаре стала первой и единственной на данный момент (2021 год) решённой задачей тысячелетия. Для Клэя не имеет смысла. Он видит и так.

---

— А тебе… Тебе кто-нибудь нравится? — решается Дрим, кажется, через несколько световых лет. Шатен удивленно поднимает голову, не прекращая раскрашивать какой-то лист бумаги в черный цвет, энергично проводя кисточкой туда-сюда. — Да, — спокойно отвечает парень, на момент отрываясь от своего занятия, чтобы потянуться. Вытягивает руки над головой вместе с кисточкой, и краска мутными пятнами капает ему на щеку, — ой, — удивляется Джордж, уже протягивая руку, чтобы вытереть, но на секунду поднимает глаза на Дрима. Затаив дыхание, мужчина смотрит, как черная клякса небольшим пятном пожирает галактики на чужих щеках- Ему кто-то нравится, — внутри все трепещет. И не по-звездному. Не так масштабно. Без термоядерных реакций. А чувственно так. По-человечески. С легким полнением и тревогой на душе. — А кто? Я её знаю? — он делает акцент на половой принадлежности, стараясь успокоиться, когда Джордж растирает пятно на щеке, размазывая его еще больше. Закрывая мутной думкой созвездия, уничтожая галактики, создавая одну большую черную дыру. Что-то тянет его ближе. — Эй, ну, что ты делаешь, — не выдерживает Клэй, подходя ближе, — давай я, — он не думает. Одной рукой хватает Джорджа за левую щеку, второй рукой аккуратно проводя по кляксе, погружаясь пальцами в бесконечную и абсолютную гравитацию. Прикосновение ощущается мягко. Наверное, так он в детстве представлял облака. Нежно, приятно. До трепета внутри и легкого покалывания на кончиках пальцев; словно маленькие иголочки впиваются в подушечки; по спине пробегают кометы. Большой палец медленно разглаживает дыру до состояния туманности, раскрывая новые звезды, которые она только успела создать — остатки краски успели слегка въесться в кожу. Клэй иногда слишком погружается в свои мысли. В этом они с Джорджем похожи. Разница лишь в том, что шатен рассказывает, а Клэй молчит. Трепет внутри перерастает в нечто большее, словно волнение перед бурей, когда шатен наклоняет голову, чуть удобнее устраиваясь в его руках, и до нЕгО ДоХоДит. Он держит в руках его лицо, он прикасается, он гладит, он- Судорожно пробегает глазами по любимым чертам лица — Сириус, Архенар, Альдерамин; в животе что-то вспыхивает. Чуть меньше Солнца. Маленькое. На начальной стадии. Как же Дрим влюблен. В его руках неподвижно сидит целая вселенная. В его руках. Потрясающе. Как же это потрясающе. Джордж слегка стучит по его руке указательным пальцем: — Ты закончил? — вежливо спрашивает парень, наклоняя голову влево. — Д-да, — заикается Дрим, убирая руки, все еще ощущая на кончиках пальцев призрачное прикосновение. Вселенная на стуле улыбается, продолжая рисовать свои кляксы. А изнутри жжет страх, что Джордж уйдет.

---

— Как прошло? — шепчет Клэй, наливая себе стакан воды, слегка дергаясь от хлопка двери. — Отлично, — бросает Джордж, даже не оглядываясь. А Клэя выбрасывает в абсолютный вакуум. Без скафандра, без подготовки: он ничего не умеет.

---

— Я бы запомнил тебя на века, — тихо говорит Джордж, прижимаясь своей теплой щекой к его плечу. — Если бы был планетой. Только тебя одного, знаешь? Только тебя. Больше никого. — Даже если бы были другие люди? — Да, — выдыхает он, — даже если бы людей было больше, чем восемь миллиардов. Чем всех звезд на небе. Тогда почему ты всегда уходишь, стоит мне подобраться к тебе поближе? — Почему меня? — шепчет Дрим, и его голос немного ломается, когда спускается на несколько тонов ниже. — Ты этого стоишь. — Чтобы меня помнили планеты? — фыркает он, поворачиваясь к Джорджу. — Наверное, — шатен на него не смотрит. Его взгляд направлен куда-то в подпространство, в пустоту, на которой умеет зацикливаться только он. У каждого своя пустота. Свое подпространство, где ты сталкиваешься с самыми волнующими тебя мыслями, и думаешь, думаешь, думаешь, пока кто-то тебя не вытаскивает. Или пока не надоест. — Склероз — вещь плохая, — смеется Дрим, пытаясь отвлечь самого себя от душащей симпатии. — Не порти момент, — ворчит Джордж, злобно тыкаясь щекой ему в плечо, но не отводя взгляда от чего-то за гранью видимости. Не получается не портить. Потому что тогда он останется наедине с глупой надеждой. С глупой, сраной, тупой надеждой, что эта минутная взаимность хоть что-то значит. Имеет вес. Переживет огонь, взрыв водородной бомбы, время.

---

Джордж мажется кремом от загара и Клэй принимает это за личное оскорбление.

---

Все скатывается в полный кавардак, когда его сингулярность начинает выползать наружу. Она любит этим периодически заниматься, периодически ставя в неловкие ситуации. Периодически заставляя сталкиваться с водолазками и короткими «отлично». Периодически зажимая шатена между мебелью, надеясь, что это когда-нибудь прекратится. Дыхание замирает, а Джордж отступает на несколько шагов назад, прислоняясь к столу. — Ну, что делать будем? — он оглядывает лицо Клэя. И, о боже, опускает взгляд на его губы. Тонкими пальцами сжимает края стола. Боже, оБлИзываеТ Сириус. И Клэю хочется подхватить его за бёдра, усадив на этот дрянной икеевский стол. Хочется задрать ему футболку, чтобы посчитать родинки на животе. Хочется провести по рёбрам, пересчитывая каждое. Хочется поцеловать каждую веснушку на его лице. Гребаный Сириус. Гравитационный коллапс — звучит сильно. Масштабно так. Быстрое сжатие объектов под действием гравитационных сил, один из фундаментальных способов формирования объектов во Вселенной. Клэя ломает. Выворачивает наизнанку, компактно скатывая все внутренности в один большой кровавый мячик — остается только пнуть. Его дергает, пальцы сжимаются и разжимаются. Гравитация тянет и тянет и тянет и ТяНет- — Не знаю. Можем посмотреть какую-нибудь документалку. — Да вруби чего-нибудь, — Джордж все ещё смотрит. И это настолько противоречивый взгляд, что даже больно. Одновременно просит подойти и держаться подальше. Его мир переворачивается, давление в легких схлопывается, когда шатен протягивает руку и нежно касается его груди. Черные дыры служат напоминанием того, что здесь когда-то была звезда. Джордж тыкает его в душу и это почти иронично. — Что ты хочешь посмотреть? — сипит Клэй, чувствуя, как ладонь Джорджа рисует круги у него на сердце. Стремительно проходит по спирали, показывая язык бесконечности. Шатен наклоняет голову и прикрывает глаза, подходя ближе: — А что тебе больше нравится? — влажный Сириус на его губах сияет в свете включённого экрана телевизора. Мозг не работает: — Не знаю. Солнце на щеке слепит глаза, когда Джордж подходит совсем близко. Слишком близко. Слишком близко. Его обшивка такого не выдержит, корпус расплавится, если- Клэй делает шаг назад: — Хей. Джордж кладёт вторую руку ему на плечо, наступая Клэю на ноги. И хотя Джордж — целая вселенная, он не чувствует тяжести. Разве что силу притяжения. Хочется отпустить руль контроля, позволив рукам дотронуться. Всего на несколько мгновений. Ему хватит. Большего не нужно. Сириус сияет, и Клэй чувствует, как начинает медленно наклоняться, делая судорожный вдох. Джордж пронзительно смотрит, и в его глазах отражаются целые галактики, названия которым Клэй не может придумать. Пальцы Джорджа расплавляют ткань футболки, прожигая ее насквозь. Как же клЭЙ ВлЮблеН. — Знаешь, почему Созвездие Большой медведицы так называется? Голова кружится. — Почему? — на выдохе спрашивает Клэй, с титаническим усилием сопротивляясь притяжению. — Оно было так названо, потому что однажды капризный бог Зевс захотел переспать с женщиной, на которой он не был женат. И это самое жестокое, что ему говорили за эти 2 года.

---

Что происходит, когда мы влюбляемся? Под воздействием стимула гипоталамус выбрасывает мощный заряд эндорфинов. Но почему именно эта женщина или этот мужчина? Что было до большого взрыва? Дело в том, что не было никакого «до». До большого взрыва времени не существовало. Рождение времени — результат расширения вселенной. Но что будет, когда вселенная перестанет расширяться и движение пойдёт в обратную сторону?

---

— У тебя необычные глаза, — тихо сообщает Джордж, придвигаясь поближе и зачем-то трогая его за нос. У него слегка огрубевшие подушечки пальцев. Короткие, аккуратно подстриженные ногти, — яркие такие. Всегда нечем дышать, когда Джордж к нему прикасается. Слово телепортируешься в абсолютный вакуум. Хватит 15 секунд, чтобы потерять сознание. Раз. — Они обычные, — заикается Дрим, поднимая руку, чтобы освободить свой нос. Два. — Ну, может быть, — пожимает плечами Джордж. Три. — Так красиво, когда в них отражаются звезды, — шепчет шатен, медленно убирая руку, и Клэю почти хочется рассмеяться от этой иронии. Четыре. — Думаешь? Пять. — Да. А почему ты так дышишь? Шесть. Просто немного волнуюсь, когда ко мне прикасаются звезды.

---

Есть ли параллельная вселенная, где он может держать его за руку? Прикасаться к его щекам, целовать лоб и никогда не отпускать? Даже невзирая на время? — Как думаешь, есть ли параллельная вселенная, где мы вместе? — весело спрашивает Джордж и гравитация в животе опускается до нуля. Органы левитируют, попеременно сталкиваясь друг с другом и кровь собирается в небольшие мокрые комки. — Что? — хрипит Клэй. — Ну, по сути, — рассуждает Джордж, — если верить в эту чушь, то параллельная вселенная образуется, когда человек совершает выбор между чем-то. Получается, что- — Получается, если я решу съесть на завтрак апельсин, а не яблоко — появится параллельная вселенная? — По всей логике: да. — А что будет, если я поцелую тебя прямо сейчас? — ухмыляется Дрим, хотя фальшь жжет по сингулярности. — Мм? Шатен замирает, хмуря брови: — Наверное, ничего, — тихо бормочет он, отводя глаза. Параллельной вселенной, где мы встречаемся, быть не может.

---

— Я верю в одну вещь. Всегда нужно признаваться в любви тому, кого любишь, — говорит Ник. Ник постоянно что-то говорит, но «связь плохая» и приходится вешать трубку. На самом деле связь хорошая. Он самолично подключал им интернет. Просто слушать как-то не хочется. Просто параллельная вселенная не создается. Все никак не создается… Никак.

---

2 года, 7 месяцев, 4 дня, 28 минут, 46 секунд.

---

— У тебя скоро день рождения, — улыбается Джордж, — что тебе подарить? — Подари мне любовь, — бурчит Дрим, ковыряя резиновый стейк.

---

— Я хотел бы жить в мире, где мы покорили космическое пространство. — Довольно сложно представить себе… — Нет! — резко перебивает Джордж. — Не сложно. Это как с путешествиями во времени. Даже я говорю, что его искривлять мы не можем. Ну не можем. — Однако мы можем взлетать в небо, перемалывая случайных птиц в двигателях самолета. Можем строить догадки, а были ли космонавты на Луне, мистификация ли это. Но время… Кажется таким нерушимым, недостижимым. — Разве в детстве ты мог мечтать о том, что сможешь держать смартфон в руках? Изучать ядерную физику? — Не- — Все возможно. Просто еще не прошло достаточно времени, чтобы это осуществить. — Парадокс получается, — вздыхает Клэй. — Ага, — довольно изрекает Джордж, щурясь, когда улыбается, — очередной. Смогу ли я когда-нибудь держать тебя за руку, будто бы это нормально? Ты говоришь, что все возможно… Сколько времени должно пройти? 2 года, 8 месяцев, 2 дня, 4 минуты, 22 секунды. Могу я обнять тебя? — Что ты делаешь, — хмурится Джордж. — Можно я обниму тебя? — и это звучит так жалко. — Нельзя. Но он все равно… Все равно. Клэй наклоняется ближе, ведомый неземным притяжением, сильнейшей гравитацией. Космическими чувствами. То, что может пойти не так, пойдет не так — гласит закон Мёрфи. Юмористический закон. Глупый, хаотичный, ну не может он работать. Все объяснимо с научной точки зрения, ну не может… Его руки дрожат, когда он тянется к Джорджу. Неземной страх залезает к нему на орбиту, и он почти прижимает шатена к стене. Почти впечатывается губами в Сириус, лишая Мирзам ярчайшего соседа. Джордж поднимает глаза. Спиральные галактики закручиваются вокруг его зрачков, которые медленно, даже по космическим меркам, расширяются. — Иногда мне кажется, что ты в них что-то видишь. Я вижу только тебя, когда смотрю на небо. А когда я смотрю на тебя, я вижу лишь космос. — Что ты делаешь? — шепчет Джордж, прикусывая Сириус на нижней губе. Как же Клэй влюблен. — Я не знаю, — его глаза бегают по звездному небу, в поиске ответа хотя бы для самого себя. В поиске любого запрета, способного остановить его сейчас от неизбежной детонации. От неизбежного Большого взрыва, который положил начало чему-то новому. Клэй хочет его поцеловать. Безумно. Хочет прижаться к вечности, сжать ее в объятиях и никогда не отпускать. Поддаться притяжению, нескончаемой гравитации, даже если ему не суждено преодолеть горизонт событий до чужой сингулярности. До чужого сердца, которое так маняще бьется под его пальцами, стоит ему положить руку Джорджу на грудь. — Мне нужно идти, — неуверенно говорит Джордж, вылезая из-под его рук и делая пробный шаг в сторону входной двери, — правда нужно. Не хочу опоздать. — Я понимаю, — на выдохе говорит Дрим, злясь на желание стукнуть себя в грудь. Медленно отодвигаясь. — Но… Может быть, не пойдешь? — Клэй знает, куда Джордж идет. Они оба это знают. Это происходит всегда. Каждый раз, после их неловких моментов. Каждую неделю. Каждый месяц. Каждый год. Джордж уходит, возвращаясь в черной, до противного черной водолазке, которая как нельзя лучше скрывает его шею. Красиво так обхватывает, словно чьи-то темные лапы. Животные, волчьи. А Клэй сидит дома. С почти ощущаемой тоской осознавая само существование тоски. А Клэй сидит дома. Иногда допоздна, ожидая, хлопнет ли входная дверь. А Клэй сидит дома. И даже если хочется так же сбежать, спрятаться в чьих-то лапах, он остается на месте. Потому что кто-то должен ждать. Шатен возвращается с матовым блеском в глазах. Как на дорогих машинах, которые они могли видеть на стоянках Бизнес-Центров. С лохматыми волосами, словно на улице был ураган. С запахом другого человека на своей одежде. Он противно заползает в ноздри, противно щекочет до такой степени, что хочется высморкать свое сердце. Звезды на его лице смазаны похотью и больше не светят, а галактики под веками мутнеют. Черные дыры постарались. И сейчас, в эту самую секунду, Клэй думает, что стоит Джорджу согласиться, стоит Джорджу положить ключи в карман, стоит повесить куртку — Клэй признается. Отдаст свою сингулярность. Совершенно голую, беззащитную. Даже если космос такого не терпит. Даже если это противоречит законам физики. Надежда прожигает скафандр. Шатен колеблется, нервно сжимая ручку двери. Глаза метаются по комнате, выхватывая отдельные предметы- — Прости, — шепчет он, — извини, я… Я должен идти, — бормочет Джордж, и все внутри натягивается до предела. — Неужели я хуже, чем- Щелчок. Дверь тихо захлопывается, больно ударяя по сердцу. Клэй замирает на пороге. С прожженным скафандром и бесконечным вакуумом вокруг себя. Без капли кислорода, чтобы вдохнуть. Без капли надежды, чтобы попытаться.

---

Обычно он спрашивает тихое: — Как прошло? И Джордж отвечает спокойное: — Отлично. Больше они это не обсуждают. Никогда это не обсуждают, потому что обсуждать нечего. Клэй часами душит себя за просмотром документалок и яблочным соком, который покупал даже не для себя. А потом шатен стучит. Вежливо приветствует, усаживаясь рядом. И Дрим тратит все силы, чтобы не смотреть на его шею. Бывает слишком больно видеть следы, оставленные черными дырами.

---

Когда Джордж возвращается на следующий день, Клэй не встречает его на пороге с немым вопросом и отведенным взглядом. Когда Джордж слишком много начинает шуметь на кухне, ворочая тарелки и стаканы, Клэй не просит его заткнуться. Когда запах чего-то вкусного заполняет его комнату, Клэй не высовывается с хитрым выражением. Решение съехаться кажется ошибкой. В половине девятого стучат в дверь. Джордж заглядывает к нему в комнату, подсматривая через узкую щелку: — Привет, — вежливо здоровается он, — есть будешь? — Не голодный. — Понятно. Саднит. Сколько еды не сожри, она не сможет заполнить пустоту на душе. Ничего не сможет. — Ты ничего не ел сегодня. И вчера тоже, — беспокойно начинает шатен, на этот раз чуть шире открывая дверь. — Худею, — иронично отвечает Дрим, стискивая зубы, чтобы не сказать лишнего. — Тебе совсем не нужно, — продолжает Джордж, но его грубо обрывают: — Я не в настроении, Дэвидсон. На самом деле, Джордж не заслуживает грубости. Клэй сожалеет о своем тоне сразу же, как только успевает сказать. Но иногда это помогает. Шатен кивает и тихо закрывает дверь. И больше всего на свете Клэю хочется, чтобы он остался. Чтобы он не уходил непонятно куда понятно куда, возвращаясь с мутными глазами и в черной водолазке по самый подбородок. Хочется лежать с ним на диване, просто соприкасаясь с его плечом через футболку. Хочется обсуждать вещи, которые они понимают лишь отчасти. Хочется слушать философские рассказы и бесконечно спорить. С кухни доносится шум воды. Разговор окончен.

---

Ник всегда говорит ему не расстраиваться. Ник вообще много чего говорит. И для человека, читающего только мангу, это весьма и весьма неплохо, но… — Я нашел кое-кого, — смущенно признается Джордж, когда они сидят на террасе на заднем дворе их дома. Вот ТАк просто. — В смысле? — Клэй замирает, ожидая объяснений. Кажется, что сейчас Джордж как обычно вставит рассказ о какой-нибудь новой звезде, обсуждение которой не может ждать. Какая ему там понравилась? Альдерамин? Самая яркая в созвездии Цефея. Занимает почетное место у Джорджа на шее. Если захочется отыскать ее на небе, то лучше всего подойдет вторая половина лета. Сейчас как раз август. Клэй находит созвездие Кассиопеи в виде буквы W, дочь Андромеду, красавца Персея, но Цефей вместе с пресловутой Альдерамин словно испаряется. — Ну, на Тиндере. Клэй моргает, замерев с высоко-задранной головой. Совершенно ясно, что в Джорджа невозможно не влюбиться. Звезды целуют его щеки, Солнце ласково гладит его, оставляя видимые отпечатки своих прикосновений — еле-заметные веснушки усеивают все его лицо, и Клэю хочется запечатлеть у себя в памяти каждую. Хочется рассказать Джорджу о том, что он может показать ему все небо. Но он прекрасно знает, что нельзя выходить в открытый космос без скафандра. Ему нельзя открываться. Потому что радиация его сожрет. — Он довольно милый парень, — продолжает Джордж, и слово «парень» больно пинает что-то внутри. Взгляд метается между Малой Медведицей и Лебедем, отчаянно хватаясь за Полярную звезду. — Я уже давно думал об этом. Кажется, Цефей больше не его покровитель. Эрраи сочувственно мигает на небе, и Клэй нутром чувствует, что это была она. За последние 70 лет с неба пропали сто звезд. Он не думал, что станет искать их среди веснушек Джорджа. Нужно улыбнуться, нужно повернуться, оторвав взгляд от неба, нужно сказать «я за тебя рад», но… Процион сочувственно смотрит на него, все еще держа за руку сестру — Процион Б. Ригель понимающе кивает, бросая тоскливые взгляды на Бетельгейзе. Дрим опускает плечи. С дрожащем сердцем он оборачивается, тоскливо смотря на Сириус, который так прочно обосновался у Джорджа на губах. Клэй улыбается. Клэй всеми силами улыбается: — Я так рад за тебя, — и всем телом хочется порадоваться. Хочется отпустить свою Вселенную и постараться принять неизбежное: она ему не принадлежит. Она для всех. И каждый человек может купить себе телескоп, чтобы узнать ее получше. Как-то надо жить дальше. Принять и жить дальше. Больше не смотря на небо. Больше не ища смысла в бессмысленных для него вещах. Наблюдая за газовыми шарами на небе. За веснушками на чужих щеках, которые создают свой собственный небосвод. — Это… Это очень здорово, — тихо бормочет Дрим, поднимаясь со ступенек. Джордж удивленно задирает голову, чтобы посмотреть на него: — А мы не будем? Ты же обещал? — Прости, — Клэй сглатывает режущий комок в горле сингулярность выплевывает чувства, — в другой раз… — как же хочется дотронуться до Сириуса на его губах. Своими собственными. Нежно. — Обязательно посмотрим. У шатена слегка опускаются плечи: — Понятно… Я просто все достал даже. — Я помогу тебе собрать это позже, — торопливо предлагает Дрим, отводя взгляд. Бесконечно стараясь не смотреть и бесконечно борясь с иррациональной гравитацией, которая бьет по коленям, заставляя приклоняться, — я правда должен идти. — Куда? Я могу пойти с тобой? — Джордж почти подскакивает, но Клэй быстро поднимает руку в воздух: — Нет. Хотя безбожно хочется разрешить. Превозмогая радиацию, которая режет мозг: — Он не твой. Он никогда твоим не будет. — Почему? — рассеянно спрашивает парень, наклоняя голову. И Дрим не может ответить. Не может найти разумное оправдание для своего поступка, кроме жалящей, болезненной правды, которая заменяет ему кислород. Настолько ядовитая, что больно дышать. — Почему? — Джордж всегда настойчив. Всегда умеет подобрать ключ к его сингулярности, каждый раз в считанные секунды пересекая горизонт событий. Находя ответы на вопросы, над которыми Клэй думал часами. И внутри, словно тысячи сверхновых, взрываются нескончаемые признания: — Потому что я люблю тебя. До мурашек на коже. До водобоязни, как при бешенстве. До тахикардии. — Ты его любишь? — спрашивает Дрим, пытаясь засунуть горечь обратно в глотку. Закутаться в прочный материал скафандра и не высовываться. А снаружи, Клэй натягивает кривую улыбку и салютует, торопливо собираясь уйти в ночь. Оставляя чужие вопросы без ответа, а свою сингулярность в болезненной невысказанности. Джордж замирает, смотря на него большими-большими глазами. Темными, черными. Так сложно прочесть в них хоть какую-нибудь эмоцию. — Наверное, — одними губами произносит он, продолжая смотреть. — Смотря что ты подразумеваешь под любовью. Он чувствует, как отчаяние изнутри проедает себе нору на поверхность. Трудолюбиво ползет между ребер, обгладывая каждое. Над ними раскидывает свои руки огромное, бескрайнее небо. Такое же черное, пустое. Темное-темное. Не дает себя прочесть, словно чьи-то карие глаза. — В каждом из нас живет своя черная дыра. И в каждом из нас своя сингулярность, которую защищает горизонт событий. Ты позволил ему заглянуть за него? Узнать, что у тебя внутри? По каким законам живет твое сердце? Ради чего оно бьется и уничтожает системы? Джордж почему-то давится вздохом: — А ты… Кому-нибудь открывал свою сингулярность? — Я? — усмехается Клэй. И ему кажется, что сейчас идеальный момент признаться. Очередной идеальный момент. Выпалить все так, как есть. Как было всегда. Но звезды никогда не прислушиваются к тем, кто им поклоняется. Уповает на них, молится и поет баллады. Потому что слишком далеко, чтобы услышать. И поэтому он бормочет тихое: — Нет. Как самый большой лжец на планете. На самом деле он не знает, куда пойдет. В шахматах это называется «цугцванг», когда оказывается, что самый полезный ход — никуда не двигаться. Но поглядывая на небо, Клэй чувствует, как у него в глазах медленно стекленеют звезды. Навсегда сохраняя отпечаток в 2 года, 8 месяцев, 5 дней, 33 минуты и 24… 25 секунд, на протяжении которых Клэй ими восхищался.