I. Текста и ноты
20 октября 2021 г., 20:55
— Скажи честно, ты когда-нибудь можешь не смотреть на меня?
Сдерживая раздражение и еле заметное смущение, Ацуши поворачивается к стоящему у стенки Акутагаве. Тот лишь презренно фыркает и отворачивает голову, рассматривая колонки для усиления звука.
— Тигр, ты неправильно держишь гитару.
— И ты, конечно же, мне не покажешь как правильно?
— Я похож на идиота? — Акутагава поднимает взгляд с таким чистым и невинным вопросом, искрящимся в нём, что невольно хочется ответить отрицательно.
— Да, — Ацуши таким чарам не поддаётся, — особенно, когда прожигаешь во мне дыру.
— Могу реальную дыру в тебе проделать.
Горящее раздражение, наполняющее небольшую студию до самых краёв, разбивается на части с громким хлопком двери. Куникида, одетый с иголочки, еле сдерживает дёргания правого глаза. Причина нервозу появляется изо его спины, как маленький чертёнок: Дадзай, музыкальный продюсер, улыбается как всегда.
— Вы ещё не успели подраться? Как вижу, нет. А жаль, конечно, — весело заговорил Осаму, проходя за Доппо вглубь студии.
— Заткнись, Дадзай, не хватало нам разломанной аппаратуры, — раздражённо отзывается Куникида, потирая лоб в нервном жесте. — Акутагава, ты свободен, Гин ждёт на улице. А ты, шкет... — Акутагава специально уходит медленно, — ... ещё раз начнёшь драться с кем-то за кулисами, так ещё и сломаешь чужой микрофон... — зло шипит Куникида, возвышаясь над Накаджимой, как железная стена.
— Ну-ну, Куникида-кун, зачем же так жестоко, — Дадзай похлопывает Доппо по плечу, а Рюноске уже скрывается за входной дверью.
Сегодня днём музыкальные группы «Вооружённое Детективное Агенство» (обычно их зовут ВДА) и «Портовая Мафия», известные как некие соперники, но по неизвестной причине, выступали в одном клубе через номер. Первыми прошли ВДА: прекрасный вокал, не менее прекрасное и оплетающее звучание электрогитар и уносящий с собой ритм барабанов — и скрылись на время в комнате отдыха, пока Ацуши остался стоять за кулисами.
Он видит свою красоту в сидении в тёмном уголке сцены, где его никто не видит, никто не спросит, что он делает. Он на пару минут становится наблюдателем, и наблюдателем именно за следующими выступающими. Вдохновляться чужим творчеством, чужим душевным криком, напевом, музыкальной раскрепощённостью — отрада. Ацуши видит во всём что-то прекрасное и готов переносить все чувства на холст, только не в виде красок, а читаемых строк и понятных букв.
Группа, выступающая после них, названа, кажется, в честь какой-то английской достопримечательности, но Ацуши не знает ни английскую историю, ни тем более увековеченные особенности в Англии, поэтому даже не пытался запомнить. Мелодия отличалась твёрдыми ударами барабанов и палочек друг о друга, также была одна электрогитара и синтезатор. Удар — точно треск костра, ноты вокала — постукивание дождя, а дрожащие руки гитариста дополняли всю картину и вылились на помятый листок блокнота в виде трёх цельных строк и одной полностью перечёркнутой.
— И чем ты тут маешься, тигр? — из всего спектра эмоций, доступного на момент появления голоса с налётом хрипоты, Ацуши неосознанно выбрал испуг и чуть ли не подпрыгнул на месте, вскидывая взгляд на нахмуренное лицо Акутагавы. Эта газонокосилка появилась точно из ниоткуда, хотя если бы Ацуши вспомнил, что после группы с английским названием выступает Портовая Мафия, то сразу понял бы, что Акутагава зашёл с общего входа в закулисье. — Чего? — Акутагава хмурился менее презренно и более непонимающе, но взгляд не отводил.
— Ты... А... Акутагава.
— Тигр.
— Не называй меня так, — Ацуши, до этого лишь рефлекторно прикрыв блокнот рукой, потянул его на себя и полностью скрыл неровные карандашные строки от цепких чёрных глаз.
— Тигр, ты как ребёнок.
— Акутагава, прекращай, ты не менее по-детски себя ведёшь, давая мне прозвища по глупой ситуации.
Акутагава мученически закатил глаза, уставая слушать тигриный лепет, и молча развернулся.
Портовая Мафия, как ни странно, отличилась именно тяжестью звучания и редким вокалом. Именно сегодня они выступали с треком годовалой давности, где строк — пять, а повторяются две. Всё внимание задержалось на одном из гитаристов: рыжий так сильно лупил по струнам, что создавалось ощущение, будто звук исходил от всего его воплощения, а не только инструмента. Он играл собой, своими мыслями и телом, и в последнюю очередь гитарой. Завороженного Ацуши пинком вытащили из немого восхищения — перед взором появилась вторая гитаристка, выйдя вперёд в порыве эмоций.
Её пальцы с трудом меняли аккорды, а она, кажется, ещё с бо́льшим трудом пыталась найти комфортное положение локтей и ног. Как Ацуши понял, это была ритм-гитаристка. Она обычно перед выступлением проверяет всё оборудование и постоянно связывается с исполнительным продюсером напрямую, спрашивая абсолютно про всё, связанное с концертом на сцене. Вроде, её именуют Хигути? А теперь Ацуши заметил Акутагаву у микрофона, поющего с сильной хрипотцой — Акугатава, водички что ли попей — эти оные пять строчек. Портовая Мафия не боится менять музыкантов на разных инструментах и втюхивать разные обязанности: тот рыжий со шляпой во многих выступлениях был вокалистом — изумительным вокалистом — и иногда мог брать гитару, сейчас же он исполняет чуть ли не основную партию. Акутагава всегда играет на гитаре, но иногда его ставят, как и сейчас, у микрофона.
Третий, кстати, гитарист тоже рыжий. Он с завидной периодичностью участвует во всех лейблах и альбомах с болотной бас-гитарой и обычно размёщен около клавишника (милый дедушка, на взгляд Ацуши) и барабанщицы (Ацуши к ней не подойдёт ни за что), и что-то этот гитарист так по-родному вписывается во весь секстет Портовой Мафии, что Ацуши на пару мгновений забылся и не заметил, как выступление завершилось громкими овациями. К ногам Акутагавы прилетела небольшая чёрная роза, но тот, отойдя от микрофона и откашлявшись, смерил её равнодушным взглядом и скрылся в закулисье.
— Тигр, рот прикрой, а то муха залетит, — Ацуши снова чуть дёрнулся, не заметив, как Рюноске оказался рядом, чтобы забрать чёрную гитару, всё время стоящую у стены.
— Ты похож на муху, — он не заметил, что ляпнул, сразу переключаясь на недописанные строчки в блокноте, и потянул руку к плечу, чтобы почесать.
— Чего?
А, так вот почему плечо чешется.
— Что?
Ацуши обернулся и встретился с лютым непониманием в чёрных глазах. Акутагава ещё зашёл в тёмную часть, где падала сильная тень от железного навеса в пространстве за сценой, что все очертания немного расплылись. Ему просто противопоказано находиться в неосвещённом месте, иначе полностью сольётся с декорациями. Лишь светлая кожа хоть как-либо выделялась. Ацуши фыркнул.
— Ладно, тигр, лезть в твою пустую голову — последнее, что я хочу в своей короткой жизни, — Рюноске закинул на плечо лямку портфеля гитары и безучастно направился к выходу из закулисье.
— Короткой? Ты что, реально муха? — конечно, Ацуши отчасти перегибает...
— Ещё раз назовёшь меня мухой, я тебя прихлопну, — Акутагава, исказившись в гримасе отвращения, едва не перешёл на шипение. Ацуши усмехнулся и перевёл внимание обратно на блокнот, теряя контроль над всеми спускными рычагами.
Конечно, Ацуши перегибает. Но от взгляда, от голоса, от самого Акутагавы срабатывает что-то не то. Ацуши мог бы назвать это ненавистью, но единственный человек, которого он ненавидит, уже мёртв. Акутагава просто не такой, абсолютно другой и раздражающий. Ацуши пытался с ним быть добрым, пытался по-доброму и по-нормальному, но реакция совершенно иная. Акутагава просто раздражающий, особенно тогда, когда схватил его за горловину футболки и потянул на себя, кажется, сдерживаясь, чтобы не задушить его.
— И чего ты усмехаешься, тигр? Правда думаешь, что у меня кишка тонка превратить тебя в блин?
— Отпусти, муха недоделанная, — футболка не очень крепкая, учитывая хватку и силу поднятия, то большая вероятность, что она разойдётся по швам. И Ацуши, как и попросил, отпустился и отлетел с громким стуком в то же самое место, где недавно стоял Акутагава.
— Заткнись, — Рюноске высокомерно фыркнул и откашлялся, прикрывая рот рукой. Ацуши что-то возился в темноте и, похоже, не собирался вставать. — Что, тигр, хвостик отдавил?
— Акутагава, мы микрофон сломали, — в качестве доказательства Ацуши достал из-за спины микрофон с помятой защитной решёткой.
***
Красные листья декоративной яблони покачиваются из стороны в сторону и замирают, будто задерживаясь повисшей тишиной. Ветерок тоже угас, не смея рушить устрашающую идиллию между двумя застывшими силуэтами. — И что ты тут делаешь? — Рюноске и Ацуши произносят одновременно. Сад Дадзай-сана не отличается особой яркостью: пару кустиков, тропинка из гравия и вдоль этой тропинки редкие красные яблонки. И под последними встретились Накаджима, идущий точно к Дадзай-сану, и Акутагава, посланный встречать какого-то гостя. Рюноске, жующий до этого яблоко и держа его в руке, неожиданно почувствовал вкус кошачьего корма. — От тебя воняет, — Акутагава откусывает от яблока и кривится, когда его вкус ухудшается в разы. — Ты куда собрался? — К Дадзай-сану, — Ацуши, не понимая совершенно ничего, наклоняет голову к своему плечу и принюхивается. Да нет, вроде... — А, ясно, — Рюноске чуть ли не хмыкает, опускает руку с яблоком, ибо выкидывать его и мусорить на территории Осаму-сана не хотелось, и спокойно разворачивается, намереваясь и надеясь вернуться в дом в одиночестве. Шаги по гравию одного человека дополняются другими, менее уверенными и более тихими. Бесхвостый кот. — Акутагава, а почему нас позвали? — Без понятия. Ветер потихоньку завывает, покачивая красные листья и зелёные кустарнички поодаль; кувшинки в декоративном пруду у противоположной стены забора медленно поплыли по воде. Весь дом приходит в движение, пока Ацуши хочет прибавить ходу и прийти раньше Акутагавы, но почему-то продолжает идти на шаг позади. К двери небольшого дома Дадзай-сана ведёт маленькая лестница, изнутри уже доносятся знакомые голоса. Кажется, снова кричит Куникида-сан. И как только Акутагава открывает дверь, то говорящий меняется на незнакомую, кажется, женщину. — Да, милая, мне нравятся твои идеи, — незнакомая дама с рыжими волосами, почти точно такими же, как у рядом сидящего рыжего парня... Так это вроде тот гитарист-вокалист из Портовой Мафии? Ацуши заходит в дом последним и тихо прикрывает дверь, непонимающе провожая взглядом Акутагаву к дальней стене с мягким пуфиком. — О-о, Ацуши-кун, ты как раз вовремя, проходи! — оставив обувь на входе, Накаджима аккуратно проходит к собравшейся кучке вокруг прозрачного столика: Дадзай уместился на рядом стоящем диване, надев поверх домашней одежды голубой халат; по другую от него сторону, на полу, уперевшись спиной во второй пуфик, недовольно хмурится и оглядывает Ацуши тот самый рыжий (кажется, Чуя?); а рядом с ним, улыбаясь, тактично и легко кивает головой дама в кимоно. Куникида выглядывает из, похоже, кухни и, игнорируя пульсирующую вену на виске, цедит: — Шкет, ты немного припозднился. — Да я вроде к назначенному времени... — За восемнадцать секунд ты бы уже успел со всеми поздороваться и вникнуть в ситуацию. Но ладно, Йосано, введи его в курс дела, — и Куникида снова прячется на кухне, откуда сразу выходит их музыкальная менеджерка — Йосано-сан. Только, конечно, её задачи отчасти смешиваются с задачами Дадзай-сана, и Ацуши не всегда видит её на репетициях, но отлично знает благодаря внерабочим походам по магазинам. Она, прикрыв рот рукой, зевает и сонно кивает Ацуши. Видимо, снова учила до ночи материал для медицинского университета. — Присаживайся, Ацуши-кун. — она проходит к спинке дивана и упирается в неё локтями, нагибаясь. Дадзай, сидя рядом, беззаботно пьёт апельсиновый сок и, видимо, что-то очень тихо-тихо мычит-напевает. — Помнишь, ещё зимой Фукудзава-сама упоминал про летний конкурс музыкальных групп, где две разные группы должны выбрать некоторых участников из своей команды и составить дуэт друг с другом? У Ацуши в голове пятнами всплывают воспоминания, как Фукудзава-сама говорил об этом вскользь в конце репетиции и, ничего не уточнив, ушёл в свой кабинет. А как они придумают текст и музыку, скоординировавшись, за такой маленький промежуток времени?.. Накаджима неуверенно переводит взгляд в дальний угол, где Акутагава листает какой-то комикс, видимо, найденный на ближайшем столике. — Осталось, конечно, времени немного, но Дадзай выдвинул небольшую идею: можно соединить уже готовый материал, — Йосано выглядит спокойно, уверенно и сонно. Ацуши чувствует, как его огрели невидимым тапком по голове. Соединить? В его спину врезается острый взгляд с рядов позади, и он даже не хочет оборачиваться. — А какой именно? — Акутагава сзади точно закатывает глаза. — У тебя же есть готовые текста? А у Акутагавы есть лишние неиспользованные ноты для соло-гитары. Чуя-сан, — рыжий застывает, — будет играть на бас-гитаре и успеет составить свою партию. Ацуши переводит на того взгляд с тлеющим вопросом, Чуя бурчит что-то утвердительное и чешет нос, отводя взгляд. Дама в кимоно тепло ему улыбается, хотя улыбка остаётся незамеченной. — А вот насчёт остальных... У нас на барабанах играет Куникида, а у Портовой Мафии... — Гин-чан, — добавляет Дадзай. — ...Да, Гин. Учитывая, что вокалистом будет Рампо-сан, — справедливо, — ты напишешь текст и будешь на ритм-гитаре, Чуя-сан и Акутагава-сан тоже на гитарах. Надо выбрать, из какой группы кого поставить на барабаны. — У нас не будут ещё инструменты? — Ну, мы думаем над клавишами или скрипкой, но это если вы сыграетесь, времени всё-таки мало. Накаджима, нервно опустив взгляд в пол и едва сжав кулаки, переваривает всё молча. Плохие новости посыпались от Йосано больше, чем от Джуничиро за всё время работы вместе, хотя он является их главным вестником бед. Во-первых, ему придётся работать с Акутагавой (тот его терпеть не может), во-вторых, ему придётся работать с Портовой Мафией, в-третьих... — Мне кажется, вокалистом надо сделать Ацуши, — окончательным и убийственным снегом на голову валится голос Дадзая. Ацуши чуть не дёргается вперёд, спиной ощущая, как его уже насквозь просверлили. — Это ты сейчас оскорбил талант Рампо-сана?! — Куникида, готовясь прибить Дадзая половником в руке, высовывается с кухни. — Нет-нет, ты что, Куникида-кун? Я просто предложил, что более рационально было бы поставить Ацуши на вокалиста и либо убрать ритм-гитару, либо поставить на неё Тачихару из Мафии, а на барабаны отдать Куникиду. — Думаешь, что так много гитар будет выгодно? — раздаётся как прекрасный гром средь не менее прекрасного неба от Чуи-сана, который всё так же держит сложенные на груди руки. — А что, Чуя? Думаешь, что не справишься с партией? Речь произнеслась так сладко, что Ацуши растерялся и не сразу осознал гнев на лице Чуи и его позу, готовую пуститься в драку. — Да ты, Дадзай... я как раз справлюсь, просто на конкурсах, уверен, будут разношёрстные ансамбли, а если мы проиграем, то Мори-сан больше не будет с вами сотрудничать. — Когда мои планы не срабатывали? — Ацуши не понимает ровным счётом ничего, но Чуя-сан, чуть нахмурив нос, откидывается спиной на мягкий пуфик позади, а Дадзай как-то лениво пожимает плечом, возведя глаза к потолку. — Но так-то я сказал, что мы можем убрать ритм-гитару, а ещё поставить клавишника Хироцу. Или же Хигути. — Но тогда по численности будет перевес в нашу сторону, — дама в кимоно, до этого времени молчав, наконец-то заговорила. — О, насчёт этого не переживай, Коё-сан, — милое имя, — мы позовём Кёку-тян, — Ацуши почти поперхнулся. — Кёку? — Коё-сан, распахнув глаза, хотя один был скрыт чёлкой, сильно меняется в интонации. — Да, она же умеет играть на скрипке, так ведь, Ацуши-кун? — названный кивнул. — Она будет что-то вроде завершающим аккордом. Будет подыгрывать на протяжении всей игры и, в итоге, когда все партии затихнут, сыграет решающие ноты. — На скрипке нет нот, — Ацуши вскидывает голову к вышедшему из кухни Доппо, который отряхивает руки друг о друга. — Я знаю, Куникида-ку-у-ун, это такое выражение. — Шкет, иди накладывай всем на отдельные тарелки. Кому рис карри или рамён?***
Споры продолжались до поздней ночи. Чуя-сан активно и отчасти агрессивно доказывал успех различных инструментов в группе, предлагал взять Хироцу и Кёку в виде скрипок, Хигути на клавиши, Куникиду оставить на барабанах, а гитары можно свести к двум или даже одной. Но стоило Дадзай-сану ещё раз повторить, что состав с подавляющим числом гитар не проиграет, как Чуя-сан, попыхтев, всё-таки успокоился и, видимо, смирился. Коё-сан отлучилась от общей беседы уже спустя минут пятнадцать и разговорилась с Йосано-сан, начиная с того, как в доме шумно, и заканчивая обсуждением любимой кухни. Куникида зря времени не терял: попытался прибить Дадзая ложкой, ударил его по спине потолотенцем во время очередной шутки и сейчас убежал искать свой ежедневник по всему дому. Ацуши осмотрелся: Акутагава пропал бесшумно и с концами, как только все обсудили роли и задачи каждого человека в дуэте. Дадзай-сан отдал дополнительные распечатанные листы с информацией о конкурсе Чуе, чтобы тот прочитал и пересказал своей группе. — А почему не пришёл Мори-сан? — Он в отъезде. Накаджима неуверенно мнётся, замечает под определенным углом ещё одну дверь, ведущую с кухни, видимо, на улицу. Он чешет кончик носа, обводит Дадзая и Чую, единственных в комнате, взглядом и под предлогом подышать свежим воздухом отправляется к этой самой двери. Йосано-сан и Коё-сан, занятые обсуждением последних новостей, не обратили никакого внимания на секундный сквозняк на кухне. Задний двор Дадзай-сана ничем не отличается от переднего: убранные тропинки, декоративное зелёное дерево неподалёку, вид открывается на очень красивый и самый обычный забор. Акутагава, сидя на открытом крыльце и свесив ноги, непонимающе вскидывает бровь и таращится на Ацуши так, будто увидел тигра наяву. Стоило Накаджиме пройти дальше, рассматривая слишком удивлённо дощатый пол, и сесть рядом, как Акутагава, выкинув сорванную травинку, поднимается с места и отряхивает руки о штанины. — Акутагава, подожди, — названный застывает в когнитивном диссонансе с желанием то ли прибить идиота, то ли прибить себя и раствориться в воздухе. — Чего тебе? — Я хочу извиниться, — Ацуши с нервным налётом хватается руками за край деревянной платформы. — Мне не стоило тебя обзывать и провоцировать на драку, — Акутагава, спрятав руки в карманы пальто, равнодушно прикрывает глаза. — Это тебя Куникида заставил? — Что? Нет! ну... Так-то да, но не только из-за этого! Прости, что назвал тебя мухой, — он поднимает голову, находя Акутагаву искренним взглядом. Луна уже выходила к зениту, неярко обдавая землю бледно-белым светом. Рюноске тяжело вздыхает, присаживаясь обратно. — Кто сказал, что мне нужны твои извинения? — он, сгорбившись, подпирает голову кулаком. Зрительный контакт предпочитали избегать оба, замечая единственный прекрасный и самый серый забор на всём свете. — Можешь выплюнуть их и съесть на завтрак, тигр. «Тигр» тихо и злобно фыркнул, втягивая голову в плечи, чтобы не разозлиться. Это всего лишь Акутагава с его акутагавским чувством юмора, всё в порядке... — Почему пришли только вы, Чуя и Коё-сан? — Не Чуя, а Накахара-сан, бесхвостый. — Но его так Дадзай-сан называет! — И что с того? Дадзай-сан называет меня от... — Акутагава оссекается, застывая фокусом на растерянном лице Ацуши, и вздыхает, сразу заходясь в коротком кашле. — Прояви хоть капельку уважения, тигр. И в присутствии остальных нет надобности. Встречаются музыкальные менеджеры и продюсеры для установления графика и плана репетиций, исполнительные продюсеры встретятся в другое время. — А зачем тогда пришли ты и Чуя...сан? — Пораскинь шестерёнками, тигр, я слышу их застоявшийся скрип за милю, — Ацуши пожалел, что пришёл сюда, — Мори-сан не смог прийти, поэтому послал приближённого к нему — Чую-сана. Мои же рукописи являются ключевыми для наилучшего и лёгкого соединения групп. — А Коё-сан? она музыкальный менеджер или продюсер? — Два в одном. Она справляется с обязанностями двух должностей и частично делит их с Мори-саном, ибо он часто наставляет нас на репетициях и контролирует ход музыкальных тренировок. — А зачем тогда Дадзай-сан позвал Куникиду и меня? — Тигр, я тебе что, панацея по всем вопросам? Мозги есть? — Ацуши закатывает глаза. — И что у тебя за текста? Только не говори, что какой-то осадок твоих депрессивных мыслишек. Молчание повисает, как паук на паутине. Рюноске проморгался, сверля пустоту заднего двора взглядом, неуверенно и с надеждой в глазах оборачивается к Ацуши: — Давай ты сейчас скажешь, что просто тупой и долго думаешь. — Ну... Не то, что прям депрессивные... — Во имя господа, — заныл Акутагава, мученически возводя лицо к тёмному небу. — И что ты там пишешь? «К сожалению, я не доживу до двадцати»? — Ну... — Тигр, перерасти переходный возраст, пожалуйста. — Да я вообще не это пишу! Возможно, подобное, но по-другому сформулированное! И вообще, прекращай унижать то, что в глаза не видел! — Я вижу тебя перед глазами, и этого хватает с головой. Повисает очередное молчание. Ацуши в уме считает до десяти, чтобы не сорваться, Акутагава считает до ста, чтобы не приложить кого-нибудь об стенку. Себя, например. Его ноты, его остатки души и сердца заключены в чёрно-белых листах, и он до конца думал, что они, неизвестные никому, будут похоронены с ним в одной могиле. Но сейчас его просят ими поделиться, чтобы на них наложил слова тигр. Тигр. Акутагава был единожды на выступлении ВДА и больше вслушивался в вокал и партию барабанов, потому что Гин попросила, да и бесхвостый только на бас-гитаре играл. Рюноске не помнит ни одного примера написания текста Ацуши, ему их даже не показали; будь возможность — молча бы проклял, закатил глаза и свалил восвояси. Но Дадзай-сан попросил, придётся терпеть. Тень, упавшая от деревянного навеса крыльца, скрывает Акутагаву, вместе с этим тёмным пятном Ацуши кожей обжигается висящими в воздухе раздражением и гневом. Может, разрядить обстановку?.. — А почему ты не одобряешь печальные текста? Если бы Дадзай-сан оценивал умение Ацуши задавать нужные вопросы в нужное время, то поставил бы один из десяти за храбрость. Воздух сгущается с каждой секундой молчания, давление на голову Ацуши растёт и растёт, точно так же, как и желание провалиться сквозь землю. Но Акутагава лишь хмыкает и встаёт, направляясь обратно к дому: — Потому что ты это перерастёшь, а отдавать нечто ценное на твои текста, написанные в порыве самоненависти, — последнее, что я хочу. Ветер вовсе успокоился, рядом растущее дерево мирно и как будто за компанию смотрело на Луну. — А почему тебе не понравилась фраза про двадцать лет? Акутагава останавливается в дверях, переводя взгляд в пустоту: — Я тоже так думал в свои восемнадцать, — и вовсе скрывается в стенах дома.
