Ты здесь. Рядом. Достаточно.

— Мэй, ты можешь не смотреть. Голос Масамунэ за спиной заставляет меня вздрогнуть. Он обращается ко мне, используя моё настоящее имя, и такой простой жест внимания именно сейчас, как никогда кстати, оказывается мне смертельно необходим. Имя. Набор букв, который по какой-то неведомой причине определяет тебя как личность. Здесь, во дворце, я — Мэй Ёсинага, среди людей, которые не знают и половины обо мне, о том, что мне пришлось преодолеть. Единственные близкие люди в моей жизни — это нинздя-убийца и безжалостный ронин. Однако даже они оказались самыми человечными из всех, кого мне не посчастливилось повстречать на своём нелёгком пути. Нет, я не жалуюсь. Я констатирую факт. Моя жизнь больше похожа на дикую, безумную вымышленную историю с элементами неожиданной драмы. Но я не жалуюсь. Я до сих пор живу, чувствую, люблю. Да, люблю. Люблю того, кто так спокойно может смотреть смерти в глаза, защищая самых близких и завершая работу до конца. Того, кто всегда строг, сосредоточен, холоден, но рядом со мной словно по щелчку пальцев превращается в самого нежного и заботливого мужчину на свете. И того, кто единственный из всех этих людей называет меня не по имени, а так, как подсказывает ему его сердце. — Нет, я не могу его оставить. Кандалы звенят, касаясь холодного, мёртвого металла. Палач поднимает руку, замахнувшись, а я замечаю, как Кадзу сжимает пальцы вокруг железной цепи, опустив голову вниз. Ещё секунда — и бамбуковая палка, рассекая воздух, касается оголённой спины синоби. Раз — «Игривая». Его голос в голове звенит, заглушая давящую на барабанные перепонки тишину, которую прерывает лишь взмах палки палачом и хлёсткие удары по обнажённой коже. Считаю удары, а в голове мелькают обрывки его фраз. — Игривая, что ты делаешь? — Мщу. Сердце бьётся быстрее, хочется кричать, плакать, рвать на себе волосы, но я стою. Неподвижно, замерев, словно статуя, словно у меня нет никаких чувств. Словно то, что я лицезрею прямо в эту секунду, не находит никакого отклика в моей душе. Однако это грязная, грязная ложь. Обман, такой же, как моё имя здесь. Каждый новый удар — это новый глубокий ожог в моём сердце. Два — «Коварная». — За что, коварная? — За насмешки. Кадзу сгибает ноги в коленях, начиная падать наземь, но резко хватается за кандалы, напрягая мышцы рук. Костяшки его пальцев белеют, а я делаю обрывистый вздох и, не моргая, продолжаю смотреть на то, как самого близкого покидают последние жизненные силы. Три — «Нежная». — Кадзу, спасибо, что показал мне то озеро. — Не за что, нежная. Удар за ударом. Смотрю, не отрываясь, пытаюсь поймать его взгляд глазами. Кадзу будто чувствует, что я рядом, что я хочу показать ему свою поддержку, и тяжело, сквозь муки, поворачивает голову влево, моментально найдя меня глазами. Как будто он всегда знал, что я здесь. — Я здесь. Я с тобой, — проговариваю губами. Удар. Четыре — «Смелая». — Хочу, чтоб говорила, молчала… Запах твой на себе чувствовать, смелая. Кадзу зажмуривается, упав на колени, и палач грубо поднимает его обратно. — Мы ещё не закончили. Пять — «Манящая». — Не бойся, манящая. Вспоминаю его руки, блуждающие по моему телу, его согревающую изнутри нежность, граничащую с грубой холодностью. Убийца. Им присущи жестокость, равнодушие, хладнокровие. Тот мужчина, что провёл со мной ночь, не был убийцей. Тот мужчина, что провёл со мной ночь, был до боли внимательным, рассудительным, любящим, не позволяющим себе больше, чем можно. Тот мужчина, что провёл со мной ночь, был моим. Кадзу сжимает челюсть, его кровь стекает по гладкой палке, которая раз за разом с силой касается его спины, вовсе не жалея, не стремясь остановиться и дать выдохнуть. — Я знаю, — губы синоби дрожат, посылая мне ответ, и Кадзу захлёбывается в собственной крови. Шесть — «Любезная». — Что случилось? — Ничего. Всё хорошо. — Любезная, не корми меня этим. Мои губы расплываются в нежной улыбке. Его голос вновь отдаёт трелью в моей голове, напоминая о лучшем дне в моей жизни. Свидание, на котором я на несколько прекрасных мгновений забыла обо всех проблемах. Его чуткий, проницательный взгляд, забирающийся под кожу, его близость, пьянящая голову, его губы, требовательные, но в то же время мягкие, нежные и такие по-настоящему родные. — Успокойся. Ты здесь. Рядом. Достаточно. Первая слезинка скатывается по моей щеке, но я тут же резко смахиваю её рукой. Нельзя быть слабой. Надо быть сильнее. Ради него. Кадзу закрывает глаза, и я замечаю, как он неестественно расслабляется. Ещё немного, близкий. Осталось совсем чуть-чуть… Семь — «Пушистая». Снова удар. — Не благодари, пушистая. Мы ещё можем умереть. Бесславно, больно и неинтересно. — Как же ты был прав, Кадзу, — губы дрожат, шепча слова, и я вижу лишь то, как из последних сил ниндзя хватается за кандалы, вытягивая руки вверх. Восемь — «Сердитая». — Сердитая, учись ждать и терпеть… Оставаться спокойной. Вдыхаю мокрый, затхлый воздух в грудь, борясь с диким желанием кинуться вперёд, и подставить свою спину вместо него. — Не думай, кто смотрит, что скажет, как оценят. Такао, Араи, я, потом другие. — Дорогой, иногда то, как кто смотрит и кто что скажет, — единственное, что имеет вес, — проносится в моих мыслях. Была бы моя воля, я бы уже давно выбежала в центр этой злосчастной площади, вспомнила бы всё, чему меня научил Такао, и спалила бы дотла всё и всех в радиусе километра. — Раздражаешься, кипишь — выдыхаешься, ошибаешься. Делаю глубокие, протяжные вздохи, раз за разом вспоминая его слова. Буду сильной. Ради тебя. — Если кисло, не паникуй. Не рви нервы, отпусти. Не выходит сделать, выкрути по-другому. Удачнее сложится. Удар. Мышцы на руках Кадзу окончательно расслабляются, а пальцы отпускают железные оковы. Я буду держаться. Буду держаться вместо тебя. Девять — «Близкая». — Засыпай, близкая. Закусываю губу до крови, не позволяя себе отвести взгляд от Кадзу ни на секунду. Мои глаза хаотично бегают по нему, по его лицу, спускаясь ниже, изучая оголённые ключицы, предплечья, крепкую грудь, пытаясь найти признаки жизни… Не могу смотреть на его спину, ведь вместо спины краем глаза вижу лишь одно сплошное алое пятно крови. Сглатываю тяжёлый ком обиды, злости, сдерживаю стон отчаяния внутри, не позволяю солёным, горячим слезам скатиться вниз по щекам. Ещё один, милый. Ещё один. Десять — «Неведьма». Последний двадцатый удар. Кадзу прогибается, падая на металлический столб всем телом. Живи, прошу. Не покидай меня. Вспоминаю его нежные касания, проскользнувшую ладонь по моему плечу, едва заметную лёгкую улыбку, и слова. Короткие, сухие фразы, но настолько глубокие и по-настоящему любящие глаза. — Как твоя ведьма хвостатая? — Она не ведьма. Единственный, для кого я — не ведьма.