Секрет успеха

— Ну расскажи уже, что ты снова натворил? Фея путешествий, летящая вслед за мистером Гейстом по коридорам Волшебной Школы, проснулась сегодня без настроения: ночью она снова засиделась с подругами за просмотром экранизации детективов про Фана Файндера, и хотя она знала, что утром Полли должен будет куда-то ее позвать, Майя совершенно не ждала, что ей придется подорваться на ноги настолько рано. — Половина девятого утра! Имей совесть, Полтер! — Угнаться за ним даже с крыльями за спиной было задачкой, потому что Полли — в отличие от невыспавшейся сериаломанки — был бодр и весел, и не собирал все углы на пути к выходу. — Еще и превратиться меня заставил… Там что, беда какая-то? — Никакой беды, моя милая, только лишь острая необходимость — иначе ты… да и я не смогу… В общем, без лишних вопросов, осталось чуть-чуть! Майя тихо фыркнула вместо ответа — другая бы на ее месте забеспокоилась, предложила бы поднять тревогу или позвать на помощь, но только фея путешествий знала, что в случае с Полли «острой необходимостью» может стать любая мелочь, вплоть до его неспособности выбрать шторы без ее присутствия. Такое случалось, конечно, не часто — но как минимум в половине случаев Майя была спокойна за него, потому что знала: не всегда, когда Полтер вбегал в их квартиру с воплем «скорее, за мной!», это значило, что рядом кто-то умирал. После его временного (а может, и нет) возвращения к жизни, экс-привидение как будто бы стало еще активнее, чем раньше, хотя с обретением человеческого тела Полли неизбежно должен был обрести и явно заметный лимит энергии. Когда он успевал ее восполнять или хотя бы просто спать — Майя не знала; но, с другой стороны, это было не так и важно — в конечном итоге, может быть, за два тысячелетия у него накопилось ее столько, что теперь просто некуда было расходовать. — Вот, вот, сейчас, еще немного… Теперь, когда у господина Гейста больше не было задачи пугать народ (и необходимости работать — тоже), единственное, в чем он находил способ не сходить с ума от скуки — то, что существенно сблизило его с Альвом — это искусство. Архитектуру, с настоятельных просьб Майи, пришлось… не забросить, нет — «временно отложить» до тех времен, когда у его подруги пройдет фобия перед строительными объектами, но вот та отрасль, о которой ему недавно случайно напомнила память рук, и отняла его у феи путешествий на добрых три месяца. С головой. Он не рассказывал, что конкретно делал — Майя, конечно, знала, где его мастерская, и пыталась когда-то туда проникнуть, но Полли однажды сказал, что в таком случае сюрприза не получится, а сюрпризы фея любила. Так вот ей и пришлось смириться с тем, что время, которое — она еще не была в этом уверена, но сомнения имелись — было дано им с явным ограничением, мистер Гейст предпочитал проводить не с ней, а в компании своих чертежей да резцов. И теперь, когда его работа наконец-то была окончена, она всеми силами старалась изображать высшую степень обиды, чтобы неповадно было — Майе, в конце концов, тоже хотелось внимания. — Та-дам! Полли всегда мог похвастаться своим красноречием, но когда дело доходило до представления своих работ, выдавать нечто остроумное у него почему-то не получалось — однако, во всяком случае, в этом не было необходимости: он вообще мог ничего не говорить. Его творения говорили сами за себя. Фея путешествий, которая до этого левитировала над землей, от шока резко приземлилась на дощатый пол перед входом в оранжерею, где чуть поодаль стояла ее точная копия, высеченная из мрамора. Майя едва не развеяла траснформацию, на которую Полли то и дело поглядывал, бросая затем сравнивающий взгляд на статую — она правда не ждала когда-либо в жизни увидеть такое. Рост, поза, телосложение, выражение лица: девушке казалось, что она по случайности вылетела из тела в астрал и снова наблюдала за собой со стороны, и только белый цвет камня и неподвижность изваяния напоминали ей о том, что это только скульптура, а не человек, застывший от заклинания статичности. Майя сделала несмелый шаг навстречу — Полли одобрительно закивал в ответ на вопрос, который читался у нее на лице — а затем еще, и еще один; было даже как-то неловко трогать статую, которая казалась такой живой — в голове фея почему-то сравнивала это с внезапным прикосновением к незнакомцу — поэтому она разглядывала ее без рук. На шее каменной девушки висел кулон, который словно можно было с нее снять — абсолютно не верилось, что он являлся слитной частью мрамора — как и бусины на лентах, как и ткань на рукавах и юбке. Каждая кудряшка на лице и в волосах, каждый локон в натуральную величину; каждая складочка рядом с глазами, ба! — даже ресницы. Даже ее ресницы и брови он высек почти до голографической точности. Копия Майи находилась как раз в трансформации — теперь было ясно, зачем он попросил перевоплотиться заранее — и ее крылья поразительным образом истончались ближе к спине, имитируя их магическое «растворение» в этом месте у настоящей. — Майя… Ты что, плачешь? Я-таки накосячил с узором, да? — Полли, я… — Фея путешествий не плакала, но голос у нее действительно задрожал; она не знала, как реагировать в такой ситуации. Статуя перед ней — шедевр. Она не знала, сколько такое может стоить (впрочем, опосредованное «много» в ее представлении тоже о чем-то говорило), она не разбиралась в вопросах скульптуры и черта с два Майя знала, в каком направлении Полли, возможно, совершил технический прорыв — но то, в чем она была уверена на все миллион процентов: он любил ее. Такое невозможно было бы сделать, будь мистер Гейст абсолютно к ней равнодушен — прибавить к этому то, что архитектор ни разу до этого не просил ее принять облик феи и даже не фотографировал крылья (с которыми, кстати, не накосячил). Майе теперь было страшно смотреть ему в глаза — она и понятия не имела, что должна будет сделать, чтобы оправдать вложенные в эту работу старания. — Ну, иди сюда, — с другой стороны, возможно, ей и не придется: с тем, как Полли аккуратно прижал ее к своей груди, фея явственно ощутила, что значение для него имела только она настоящая, а не каменный двойник. — Может, это и не лучшее, что я делал, но я старался… — Да ты серьезно?! — Майя уже успела принять человеческий вид и быстро отстранилась от него, почти с возмущением заглядывая в растерянные глаза. — Это нечто в музее должно стоять, и даже не важно, что я по сути никто. Я… Ты… — Девушка помялась, выбирая, как точнее выразить свою мысль. — О тебе должны узнать. — Милая, обо мне и так знают, — фея путешествий вспомнила, как однажды она примчалась к еще призрачному Полли с учебником по истории, тыча пальцем в параграф «О постройке Школы Волшебниц» с его фотографией. — Может, не широко, но свидетельства моей памяти остались на этой планете в виде моих строений. — Но разве этого достаточно? — Большего и не надо. — Я не согласна! — Девчонка снова прижалась к архитектору, но на этот раз не прервала зрительный контакт. Майя понимала, о чем Полли говорил — но у нее было свое мнение на этот счет. — Я хочу, чтобы тебя снова признали. — Зачем? — Чтобы больше людей могли смотреть на это. — Она указала на статую и снова ненадолго затаила дыхание, заглядываясь на нее. А пока Майя отвелклась, молодой человек смотрел на саму фею. У него было много заготовок, еще больше — эскизов, и несконачаемый поток идей, как изобразить и навсегда запечатлеть ее в истории искусств: только нужно ли это было самой Майе? Видимо, нужно. У феи путешествий загорелись глаза и чуть не сорвался голос, когда она увидела то, над чем Полли дрожал все это лето — значит, время и даже сама смерть не смогли отнять у него то, за что его удостоили параграфа в учебниках истории. — Слушай, — Майя пропускала сквозь пальцы рыжие волосы молодого архитектора, совершенно не обращая внимание на то, что его цилиндр от этого свалился наземь (хотя Полли тоже этого совсем не заметил). — А зачем ты надел на статую ту ситцевую сеточку? Ткань и без этого выглядит как настоящая, я вполне могу представить себе, что она есть на юбке. — Какую сеточку? — Брови Полли непонимающе свелись на переносице, что заставило Майю еще раз взглянуть на скульптуру и дотронуться-таки до тонкой детали на ней. Которая оказалась такой же каменной, как и подвеска, и ресницы, и складочки под глазами — три месяца труда и восемь неудачных попыток разом окупились в душе Полтера в ту секунду, когда у осознавшей это Майи беззастенчиво отвисла челюсть.

***

— Прошу меня простить, юная леди, но я совершенно не понимаю, о чем вы говорите… — Я прошу вас, господин Роде! Вы должны хотя бы взглянуть! Пару месяцев спустя Майя, юная ученица Школы Волшебниц, без ведома родителей и администрации этого самого учебного заведения, сумела — не иначе, как чудом — пробраться внутрь частной арт-выставки известного на всю галактику критика и скульптора, о котором когда-то ей рассказывал Полли. Она запомнила его лицо с фотографии, на которой те стояли вдвоем почти два тысячелетия назад — наверняка, только по божьей милости мсье Роде еще сохранился до времен феи путешествий в добром здравии и трезвой памяти — и теперь основной задачей было уговорить его приблизиться ко входу, чтобы просто посмотреть на работу ее маэстро, чье имя (так, по крайней мере, ей показалось) старик, видимо, успел забыть. — Вы обязательно вспомните, только прошу… — Бог с вами, милочка, пойдемте же, только прошу, не кричите — поберегите пожилые уши! Скинуть Полли смс-ку с просьбой быть готовым удалось почти незаметно: критик заметил, что девушка на ходу что-то написала в телефоне и немного насторожился, но решил не придавать особенного значения — в крайнем случае, на входе должна стоять охрана… — Ну и где же ваш шедевр? — Вот и он! — Полтер Гейст помахал им рукой из-за ограждения, от которого его (и мраморную статую весом в сто килограмм) настойчиво пыталась оттащить парочка дубоватых секьюрити. Сейчас этот молодой человек, наверное, виделся им как очередной бестолковый мальчишка, снующий по выставкам и музеям со слезными просьбами выставить свои нетленки — однако статуя, которую они на пару со смывшейся внутрь девчонкой сумели сюда приволочь, действительно выглядела внушающе, и, вероятно, только поэтому парни до сих пор не вызывали наряд; авось бы поглазели еще немного. Расступиться, правда, бравым охранникам все же пришлось: организатор вечеринки дал понять им жестом, что сейчас в их помощи не нуждались. Полли же как будто совсем не интересовала собственная работа, ради презентации которой они с Майей и пришли — все, что он делал, это с улыбкой смотрел на реакцию старого искусствоведа, периодически переглядываясь с подругой. А первым впечатлением господина Роде была, как ни странно, неизаинтересованность — но совсем не потому, что скульптура была не на должном уровне. Она снова изображала Майю: на этот раз с вуалью, которая спадала на глаза и не полностью стягивала сзади копну волос, в струящемся платье, как будто бы в несколько слоев, прижимающую к груди стопку карт Волшебного Измерения. Внизу, рядом с носками туфель, лежал глобус, на котором разместилась подпись скульптора — но критик пока что ее не замечал. Девушка из камня была чуть ниже самого Полли и мсье Роде, в натуральный рост — таково было пожелание самой натурщицы — и выглядела так, будто вот-вот наклонится за глобусом, а на лице у нее было что-то похожее на усталость; так, во всяком случае, видели родители Майи, которым эта статуя и преподнеслась в подарок. Запечатлеть все это, по словам экс-привидения, было не так и сложно — сложно было заставить Майю постоять минут пять смирно, пока Полли со всех ракурсов быстро фотографировал ее для подспорья. Сама фея путешествий, как говорила, не против была постоять в мастерской и в режиме реального времени: но, во-первых, мистеру Гейсту едва удалось добиться от нее неподвижности в две минуты, а во-вторых, смысла в этом не было — фигура мраморная, а не глиняная, а значит, на живой пример там смотреть особо не придется. — Ну, что же — не хочу показаться грубым, но это подозрительно похоже на заклинание волшебного резца, молодые люди. — Седые брови искусствоведа скептически приподнялись, а на губах появилась легкая улыбка. Ох, поколения меняются, а народ — никогда: не сосчитать, сколько к нему ходило таких «творцов», которые, не умея (или не желая) работать по-настоящему, в слезах колдовали над инструментами, и выставляли потом такие шедевры за собственные работы. За столетия господин Роде научился отличать подлинники от «магических принтеров», которые, хоть и были безусловно красивыми, но настоящим творчеством зваться не могли — и он уже было принял стоящее перед ним изваяние за одно из таких, как вдруг заметил ту самую подпись на глобусе, за которым тянулась каменная Майя. «Geist». Эта фамилия, это имя: он уже не помнил, как оно звучало, но прекрасно помнил, как выглядело имя его старого, давно погибшего друга — а следом за этой деталью, начали обнаруживаться и последующие. Такие, каких никакой заколдованный резец не смог бы повторить — характерные только сэру Полтеру: мелкозернистый мрамор как материал, конечно же; скрупулезное, почти маниакальное внимание к волосам, как если бы они были самой важной частью скульптуры; странноватые, непонятные почти никому надписи на объектах — в данном случае, картах — но мсье Роде входил в круг лиц, которые знали, что обычно мистер Гейст писал на статуях какие-то закодированные четверостишия. — Я видел такую работу только у одного человека… — Пожилой скульптор коснулся мраморной девушки, пытаясь с помощью энергетического анализа определить, какого она возраста, но был шокирован: ей была от силы неделя. — Да быть не может. Его взгляд переместился на все так же улыбающегося парня, рядом с феей, которая и была моделью для этой скульптуры — и что-то в лице мсье Роде поменялось, когда он увидел, как молодой человек снимал перед ним цилиндр. — Полтер? — Здравствуйте, мастер. В прошлую нашу встречу вы были немного моложе.

***

Майе не часто приходилось оказываться на художественной выставке в качестве приглашенной гостьи, а не вломившейся сумасбродки — хотя и эту роль ей приходилось исполнять тоже лишь единожды. Вообще, фанаткой всего этого «высокого» она никогда не была: романтику она видела, раз уж на то пошло, не в картинах на холстах, а в фотографии, причем не профессиональной, а, что называется, «живой». Ну, когда испотдишка фотографируешь смешно заснувшего на твоем диване «гения» вокруг его дражайших чертежей; когда снимаешь, как от души поют твои подруги, мешая спать соседям; когда, зная о том, что Миллс не накрашена, все равно пытаешься устроить ей фотосессию, несмотря на все возражения. Полотна маслом, изображающие какие-нибудь сюжеты с названиями, сложными для ее склада ума, всегда вызывали в Майе чувство… не то, чтобы отторжения — скорее, какой-то грандиозности и особенной важности. Важности настолько большой, что она сама, ее личность, становились под их весом какими-то незначительными — словно она, простая феечка с планеты Одиссея, достойна оказаться ну разве что в роли зрителя таких картин, но никак не критика (а уж тем более — не модели). Взгляд на такие вещи у нее, однако, немного поменялся, когда она впервые увидела ту статую себя в транформации феи (ее они, кстати, тоже в итоге отослали родителям по почте). Она произвела на Майю неизгладимое впечатление, потому что была прекрасна, хотя фактически — и это была вынуждена признать даже она сама — была точной ее копией, ни лучше, ни хуже. Саму себя, настоящую себя, не каменную, она красавицей не считала — но, очевидно, у Полли было свое мнение на этот счет, и оно в корне расходилось с мнением Майи. А позиция поменялась, потому что она увидела: не за всяким шедевром стоят настолько же холодные и «возвышенные» в своей гениальности былинные творцы, которым они, простые смертные, не ровня и никогда не станут — иногда степень красоты творения отражает только силу любви того, кто сотворил его ради чьего-то внимания. Ради чьей-то радости. Майя смотрела на картины в галерее, куда мсье Роде позвал их на следующий день (и даже отложил ради этого отлет в отпуск!), и думала об этом всем, когда увидела из окна башенные шпили ее Школы — еще одной работы мистера Гейста, который сумел ею охарактеризовать всего себя при жизни и после смерти; сотворить для одиссейца дом, который не захочется покидать — для человека, которому за счастье встречать Новый год в дороге — это чудо, на которое способен не каждый. «Надо будет обязательно ему об этом сказать» — Майя бросила взгляд на Полли, беседовавшего о чем-то с господином критиком, и чувствовала… почти гордость, что вернула его. Она была уверена — нет, твердо знала: даже если время, отведенное им, было намного меньше чем у всех остальных, Полли нужен этому миру; это становилось очевиднее некуда с каждой работой, которую он (по его же собственным словам) делал с мыслью о Майе. — Так кто она? — Старый искусствовед умудрялся не смотреть в сторону девочки, которая явно выбрала для себя не самое удобное платье (низкий полкон Милли с ее девизом «времени нет, пойдешь в чем красиво»), однако бывший призрак сразу понял, что речь идет о ней. — Муза? Подруга? Ну явно не жена… — Я знаю, к чему ты клонишь, — старая поговорка о том, что «муза вдохновляет, когда приходит, жена — когда уходит, а любовница — когда не приходит» принадлежала, конечно, не Полли, но до поры до времени он был с ней согласен. — И могу сказать, что она делает все это одновременно. — Вот как. Ну, что же, дело твое. Только я хотел бы еще спросить, — мсье Роде успел привлечь внимание молодого архитектора буквально за мгновение до того, как он уже собирался с ним попрощаться. — Что изменилось? Не может быть так, что я забыл твой почерк — Школа Волшебниц полностью твой стиль, да и другие твои скульптуры не смущали мне ум своей схожестью с «магическим принтером». Полли только хохотнул в ответ, а затем подозвал Майю. — Я заметил, что статуи тогда получаются красивыми, когда ты влюблен в натурщика. Да, ответ был вполне ожидаемым от такого, как он — но зато теперь у господина Роде появилась пища для размышлений на тему того, какие же были мысли и периоды в жизни у художниов, выставляющихся в его галереях.