в этих глазах

Его глаза цвета глубокого янтаря, такие яркие. Но он видит их впервые. Впервые видит Чжун Ли; тогда почему он кажется ему таким знакомым? Всё детство он чувствовал что-то похожее; за ним будто кто-то постоянно следил. Исподтишка, из-за угла и дерева. Но сколько бы маленький Аякс ни оглядывался, пытаясь найти тайного неизвестного, сколько бы ни кричал в пустоту, привлекая внимание, никто никогда не отзывался. И сейчас он снова ощущает этот странный взгляд, следящий, следующий за ним шаг за шагом, давно забытый и оставленный в детстве. Чайльду казалось, он давно вырос, и детские страхи остались там, в детстве, но он раз за разом чувствовал тот же будоражущий взор на своей спине. Оборачивался — снова никого. Толпа одинаковых скучных людей, спешащих по своим делам, обходящая застывшего как столб парня, и мелькающая где-то в той же куче тёмная макушка, от которой шлейфом на конце блестел золотистый кор ляпис. Тарталья улыбался; Чжун Ли всегда бежал от его безжизненного взгляда, будто боялся, но всё равно постоянно был где-то рядом, на какую бы миссию его снова не выслали, безмолвно поддерживая и оберегая. Чайльд улыбался и чувствовал этот взгляд на своей спине, а потом перед его лицом мелькали его сияющий лик. По его прибытие в Ли Юэ всё будто пошло наперекосяк: мысли больше не занимали грёзы о кровавых бойнях и важнейшее задание, из-за которого он здесь и застрял. Нет, он всё так же выполнял свою работу, мог ли он так пренебречь волей Царицы? Но, считал Предвестник, совмещая приятное с обязательным, он сможет пристрелить сразу двух зайцев. И лишние близкие связи ему уж точно не помешают, особенно с таким глубокомыслящим человеком, как Чжун Ли. И компания его Чайльду более чем нравилась. Честно, дальше дружеских отношений он заходить не планировал, всё-таки отправили его сюда не в отпуск нежиться под лиюэйским жарким солнцем. Одно такое солнце обеспокоенно смотрело на него сверху вниз, осторожно держа за обе щеки. — Чайльд, ты как? Он лишь небрежно махнул рукой, удобнее устраиваясь на чужих коленях. Что ж, ради такого можно перетерпеть любую боль, рассудил для себя Тарталья. — Всё-таки мне нужно было влезть и помочь тебе, — Чжун Ли осторожно провёл тыльной стороной ладони по его лбу, стирая с него грязь. Тяжёлый вздох. Да, возможно драться в одиночку с несколькими магами Бездны из-за накатившей вдруг скуки было не самым правильным решением, но он что, фарфоровый? И не такие увечья переживал. Чайльд мог лежать так хоть всю жизнь; от чужих коленей исходило палящее тепло, такое приятное, что вставать не хотелось абсолютно, но и объясняться перед ним он был пока не готов — хотя бы потому, что сам ещё до конца не разобрался. Чжун Ли теплее и ярче небесной звезды, он красивее и прекраснее любой бывавшей когда-либо в его койке девушки, приятнее дорогущего шёлка и роднее фатуйских коллег. Он будто озарял чужую грешную жизнь светом от своих волос — Тарталья точно подметил, при использовании элементальных навыков они слабо мерцали, — ведь даже этого хватало для сумбурных мыслей, сбитого дыхания и странной дрожи в пальцах. У них обоих будет предостаточно времени подумать. А в то время сроки опасно поджимали, приближалась Церемония Сошествия. Всю неделю Тарталья искал Чжун Ли. Он больше не видел его в толпе, не подмечал его у торговых лавок, смущённо ищущего несуществующий кошелёк, и даже его начальница Ху Тао удивлённо разводила руками, говоря, мол, попросил небольшой отпуск на недельку, получил согласие и сбежал. Но, что главнее, он перестал чувствовать этот взгляд, сопутствующий его от прибытии в гавань. В его жизни снова наступил тот момент безмолвия, тишины и удручающего спокойствия, когда он будто был один; за ним даже никто не следил, не говоря уже о его единственном друге, который за такое небольшое время стал ему роднее всех Предвестников вместе взятых. Чайльд будто провалился в беспамятство. Просто существовал, ощущая себя всеми покинутым, делая наконец то, что было велено, с глубокой раной на сердце. Когда ж он мог просчитать, что простой консультант Ваншэн сможет так сильно войти в его жизнь и стать такой большой её частью? Возможно, спасать Путешественника от Миллелитов было идеей заведомо отвратительной, но, как он посчитал, такая интересная и загадочная персона ему ещё обязательно понадобится. А возможно он просто неосознанно искал в чужих глазах что-то знакомое — но никогда не находил. Он всегда искал этот взгляд в других людях. С исчезновением Чжун Ли исчез и его тайный взор, и это определённо было связано; жаль Чайльду было не до этого. Он вдруг объявился странно. Тарталья тогда снова прогуливался по набережной, встречая корабли, провожая закатное солнце, подставляя лицо тёплым лучикам солнца, которые не могут греть так же, как его недавно собственное, оставляя душу неизбежно ледяной, снова замёрзшей. Вдруг его будто прошибло током. Это чувство. Этот взгляд. Его присутствие. Тёмные развевающиеся на ветру волосы с позолоченными концами. Пронзающий насквозь сияющий зрачок; Чайльд не ошибся, когда назвал его солнышком. — ...Чжун Ли? Возможно, он ожидал объяснений, хотел услышать, где тот, чёрт возьми, всё это время пропадал, оставляя его в состоянии ненужного вязкого одиночества, но времени на разборки не было — это понимали оба. У них ещё будет время побыть вдвоём, вместе. У них впереди целая жизнь, а Царица уже начистоту твердит о задержке и паузе в этом важном для неё деле. Чайльд вздыхал — кажется, он только сейчас начал заново оживать. А Чжун Ли будто знал больше, чем тот предполагал. Что ж, вскоре он это узнает. А пока остаётся лишь играть праведного паренька перед чужестранцем, который, как странно, прибежал в Ли Юэ ради почившего Архонта, и теперь будто вынужденно (или чисто из неумения отказывать) помогал Чжун Ли в Церемонии Вознесения. Как же это всё сыграло ему на руку: с помощью глупой доверчивости Итэра и небольшой помощи похоронного бюро он подобрался к Сердцу Бога, и уже ухватил бы его крепко — ухватил, если бы оно там было. Призыв древнего запечатанного Бога отнял много сил, которых от жёсткой битвы с Путешественником и так осталось мало. Чего только не сделаешь ради безупречно исполненного задания; чего только не сделаешь ради Царицы? Он остался один в Золотой палате. Один, но снова чувствовал тот же взгляд на своём лице. Тарталья оглядывался, вертел головой, как в детстве пытался увидеть своего тайного жизненного поклонника, но встречает только поникшего Чжун Ли, и не то что бы он был рад этому меньше. Руки потянулись навстречу мягким прядям, заправили одну за ухо, концами пальцев пройдясь по острым скулам. Он почти плакал: мягкий янтарь хаотично дрожал, волнуясь, искрясь неподдельным переживанием. Чайльд смеялся и был готов смотреть в эти глаза бесконечно долго, — столько, сколько хватит ему до смерти, столько, чтобы он никогда не смог их забыть, столько, чтобы влюбляться в них раз за разом, и каждый раз ощущать как первый. — Вы прекрасны, сяншен, — бездумно брошенная фраза, глупая улыбка, походящая больше на оскал, но такая успокаивающе искренняя. Возможно, Тарталья пожалеет об этом после. Возможно, он будет жалеть об этом до конца своей жизни. Возможно, его с позором отвергнут, и в Ли Юэ ему абсолютно никто не будет рад... Но это будет потом. Сейчас он не мог отказать себе в удовольствии прижиматься к чужим тёплым губам, смакуя, пробуя на вкус, исследовать каждый их миллиметр, вкладывая оставшиеся силы в чувственный поцелуй. Лежать на этих коленях — словно лежать на горячем песке, нежась под опаляющим бока июльским солнцем, словно кончики волос Чжун Ли щекочут его побитое лицо. Он давно всё понял. Как он рассудил, только тупой может не заметить разгуливающего прямо перед носом Архонта, который не смыслил ничего в человеческой натуре и постоянно "забывал" взять с собой кошелёк; Чайльд был уверен, его у него просто не было никогда. И этот взгляд... Он преследовал его всю его осознанную жизнь. Когда он первый раз сходил с отцом на рыбалку, когда он помогал с обедом и случайно опрокинул всё на младшего брата, даже когда рухнул в Бездну — только там он всё время провёл в этом неизвестном ему одиночестве. Глаза Чжун Ли излучали тот же свет, вот только рационального объяснения этому ранее парень найти не мог: сколько же этому человеку должно было быть лет и как он мог так незаметно наблюдать за ним всю жизнь? Сейчас всё встало на свои места; Боги и не такое могут, Тарталья знает это не понаслышке. Тёплая ладонь аккуратно перебирала пряди на чужом изувеченном лбу, будто пытаясь залатать, исцелить раны, и остановилась на рыжей макушке, слегка прижалась. Чайльд улыбался, чувствуя приятное разливающееся тепло по всему телу, наслаждаясь, водил по его бёдрам, то надавливая, то совсем слегка касаясь. Он мог слышать резкие выдохи где-то сверху, и ему не нужно было открывать глаза, чтобы с уверенностью вообразить смущённое лицо Чжун Ли прямо сейчас. Ему хотелось сейчас только одного: чтобы никто, ни при каких обстоятельствах и ни в коем случае не посмел нарушить эту атмосферу и помешать им. Смотреть в яркое золото напротив — как любоваться закатного солнца лучиками. Он сам как солнечный лучик; Тарталья улыбался, утопая, решив дерзнуть и коснуться своей грязной чёрствой душой этого божественного изваяния — и оно было определённо не против. Он бы хотел лежать так всю свою жизнь; хотел замереть в этом мгновении и ощущать то тепло всю жизнь, чтобы больше никогда не было невозможно одиноко... — Всю мою жизнь это был ты, — голос охрип, но лицо озарила такая широкая счастливая улыбка, что Чжун Ли оставалось лишь неопределённо пожать плечами. — Я был уверен, ты догадаешься. — Ты за мной следил. Зачем? — Я знаю о личном пространстве людей. Я не следил за тобой. — Тогда что? — Оберегал. Оберегал, но не смог уберечь от этой проклятой Бездны. Оберегал, но не смог уберечь от фатуйского наследствия и опасностей, которые теперь поджидают его на каждом шагу. Оберегал, но не смог уберечь от его собственного гнева, который поглощал мальчика с детства изнутри и продолжает поглощать. Оберегал, но всё, что он смог сделать — поделиться своим бесконечным теплом, обнимая сильные плечи, прижимая к своей груди, целуя в кровавый висок. Да какой же из него Бог, если он не может спасти одного-единственного крошечного человека от самого себя? Чайльд смеётся. Чайльд любит. И наконец-то вновь оживает.