Невыразимое

Тьма сгущалась. Антон не знал, где — внутри или за окном. Зимой темнеет рано. Его чай уже давно остыл, но он и не собирался его пить. Он молча смотрел опустошенным взглядом на младшую сестренку; Оля после бурной истерики уснула на его кровати, накрыв голову подушкой. Она ожидала, что родители еще будут кричать. — Хватит, — жалобно заскулила она и перевернулась к стене, натягивая подушку на уши. Дома было уже тихо, мать заперлась в комнате, а отец, заведя шумную машину, уехал восвояси. Эта воцарившаяся тишина душила Антона. Он погладил сестру по спине и поправил на ней одеяло, а затем уставился в мрачную стену с ковром напротив. У него болела спина. А еще болело что-то внутри. Казалось, что все струны души в одночасье порвались. С шестого класса он надеялся, что ни он, ни его сестра не услышит это ужасное слово от родителей. Сейчас он в десятом, и презирал слабость своих родителей, которые жили вместе только ради него с Олей. Но она была уже не маленькой девочкой и все понимала, и даже Антон больше не мог ей врать, что в семье все в порядке. В один момент все должно рухнуть, всему был предел. И браку его семьи тоже. Комната с каждой потерянной минутой тускнела и становилась пугающе опустошенной, было холодно. Громкое дыхание сестры из-за ее сопливого от слез носа было единственным источником звука. Антон подумал, что было бы неплохо выкурить сейчас целую пачку сигарет. Антон никогда не курил. Он снял с напряженных глаз очки и, положив их на край стола, спрятал лицо в ладони, надавив на глаза указательным и большим пальцами. Главное не заплакать. Вдруг Оля проснется? Снова начнет плакать. Антон отхлебнул щедрый глоток горького и уже холодного чая, который оказался холоднее, чем февральский снег за окном. Противно сглотнув, он медленно встал и тихо вздохнул. Антон не хотел, не мог оставаться один. Не сейчас. Ему нужна была поддержка. Но оставить сестру он не мог, ведь она держалась засчет него, он был ей нужен. Поэтому Антон вышел из комнаты, прошел в коридор, в котором было темнее, чем в его комнате, и встал босыми ногами на деревянный пол. Он сверлил помутненным взглядом домашний телефон, его длинный, свисающий до самого пола растянутый Олей провод. На душе было паршиво, как будто изнутри разъедали черви. Он смотрел на потертый телефон, думал, ноги мерзли. Со второго этажа послышались быстрые скачки. Мать быстро накинула на плечи свое любимое Московское синее пальто, подмышкой зажала полупустую такую же синюю сумку и промчалась мимо Антона так, словно и не заметила его. — Ты куда? — прорезанным понизившимся голосом спросил он. — Отец приедет вечером, — бросила она то ли сочувственно, то ли печально, и выскочила на улицу. Антон не ждал объяснений. Он вышел на кухню, протер запотевшее окно и посмотрел во двор, на белую незнакомую машину, в которую быстро юркнула его мать. Не обернулась. Легкий шлейф ее духов остался царить в воздухе. Антон не знал, когда она вернется. Ее часто не было дома, а после сегодняшней ссоры, в ходе которой он с трясущейся сестрой заперся в комнате, он и не рассчитывал, что она заглянет за ближайшие пару дней. Антон снова подошел к домашнему телефону. Руки были холодные и неприятно вспотели, паренек растер такой же холодный нос. А затем взял телефон в руки, стал набирать выученный номер. Пока шли короткие гудки, он сжимал в закоченевших руках трубку. Наконец целая минута ожиданий прошла, и на другом конце послышался бодрый голос. — Тоха, ты прикинь, я тебе звонил, а оказалось, что звонишь ты мне. Прямо ментальная связь, а? Антон криво усмехнулся, но уголки губ по прежнему не поднялись. Мир как будто поседел. Зачем он ему позвонил? Какой же ты идиот, Антон! — Тоха, ты че там? Пугать вздумал? — Рома, — тихо и даже жалко позвал парень, и друг на другом конце провода сразу заподозрил неладное — Антон звал его так очень редко, — ты приди, пожалуйста. Если сможешь. Ты мне очень нужен. Его щеки тут же намокли, все перед глазами поплыло, и видел он теперь еще хуже, чем обычно. — Я скоро буду. И бросил трубку. Пятифан жил не близко, на самом деле, а теперь, когда снегами замело все дороги и сугробы были почти по пояс, добраться друг до друга практически не представлялось возможным. Антон сполз по стене, усевшись на холодный пол. Ему было страшно, обидно, он был зол, что мать просто взяла и уехала, ничего не сказав. Он вдруг понял, что всегда был ей безразличен. Темный коридор притягивал, пробирался до самой души, заглатывая тьмой Антона, коснувшись кончиков его пальцев. За окном что-то шуршало, кажется, шел снег. Антон зажимал рот руками до тех пор, пока не сводило челюсти, чтобы не разбудить Олю. Перед глазами все плыло, в груди колотилось хрупкое сердце. Он не помнил, сколько так просидел, но когда в дверь уже, кажется, начали бить пятый раз, Антон вдруг одумался и очнулся от дремоты. Сон как рукой смело, он подскочил, едва не упал на пол, а затем снова подорвался и опрометью бросился к двери. Открыл замок, и с другой стороны дверь дернули так сильно, что петли чуть не слетели нахрен. — Не ахуел, дружок?! — с порога заявил запыхавшийся Ромка. Он стоял, перевалившись на одну сторону, и смотрел прямо в его глаза. От него пахло холодом, машинным маслом, жвачкой с ментолом, а еще, кажется, целой пачкой сигарет, выкуренных по пути к Антону. Несмотря на довольно поздний час при минус двадцати, Ромка все еще стоял в своей излюбленной кожаной куртке, впрочем, как и в любое время года, даже жару сорок градусов. И то, снимал он ее в некоторых случаях. Антон видел, с каким ужасом в глазах на него смотрит Ромка, и тот вдруг резко выпрямился, видимо, осознавая, что заявляться с таким видом было несколько лишним. Он кашлянул. — Я бежал как туберкулезник, — он кашлянул. Антон посмотрел за его спину и понял, что уже давно стемнело. Рома прибежал к нему, несмотря на расстояние, сугробы и время. — Ром, — тихо позвал он, — ты видел время? — Девять часов, и что? — он удивленно уставился на его часы. — Я вообще-то к тебе знаешь, как мчался! Что стряслось? Ты ни жив ни мертв. Его чумазое, но по-прежнему красивое лицо с правильными чертами, красивыми большими губами и глазами было для парня таким родным. Антон затянул его в дом и закрыл двери. Затем посмотрел на его плечи и голову, на которых были маленькие кучки снега. Петров потянулся к его макушке рукой, но Рома схватил его за руку — не больно, нет, и напряженно вгляделся в его лицо. — Плакал долго? — низким бархатным голосом спросил Пятифан. У Антона вдруг сердце упало, и он обессиленно опустил голову. Он не мог сдерживать свои слезы. Ромка стоял рядом, молчал, и парень не мог знать, с каким выражением лица он на него смотрел. — Знаешь, — подал он наконец голос, — если будем молчать, у нас ничего не получится. Ты чего босиком? У вас дома холодрыга, на улице и то теплее. Предки где, почему темно и котел не включен? Антон вдруг разразился рыданиями, и Пятифан осознал, что ляпнул. Он знал о проблемах в его семье, и о том, что его родители не очень ладили. Рома взял его за плечи и повел в комнату, но Антон остановил его, кое-как объснив, что там спит Оля. Тогда парень тяжело вздохнул и повел его в комнату сестры, где было также холодно и темно. Он усадил Антона на ее кровать, неловко сел рядом. И ждал, пока друг выпустит пар. — Все настолько серьезно? — Будет развод, — прогремело как в фильме ужасов, и Ромка выдохнул. Он обессиленно мотал руками, хлопал его по плечу, иногда даже задерживая руку на его спине. В какой-то момент он раздраженно прыснул и, сматерившись, схватил одеяло Оли и накрыл его ноги. — Гори оно все. Как труп ледяной. Тоха, что я могу сделать? Прекрати, я здесь вообще-то. Антон вдруг изумленно замер, когда Рома залез на кровать полностью и обхватил его одной рукой, положив подбородок ему на голову. И замолчал. Петрову действительно не хотелось больше ничего — внутри осталась вопиющая пустота, и он рассуждал о чем-то, пока Рома держал его руку в своей и поглаживал его ладонь большим пальцем. — Я понимаю, каково детям, когда их родители ведут себя так. Орут, ссорятся, устраивают истерики, бьют посуду… Мерзко. Если бы я был твоим родителем, я бы не пугал тебя этим никогда. Антону вдруг стало смешно, но он промолчал, прикрыв глаза. Он не любил запах сигарет, и сам вид их ему не нравился, но пропахший этими сигаретами Рома как будто не имел с этим отвратительным табаком ничего общего. У него был горьковатый запах, и от куртки уже не исходило мороза и холода, скорее даже наоборот. За окном что-то приятно шумело. В коридоре горела самая тусклая на свете лампочка. Тьма уже не была всепоглощающей и пугающей, она согревала. Впервые за все время Антона согревала темнота. — Ты же помнишь, что я любого порву? Стоит лишь только кому на тебя посмотреть косо. Закопаю заживо. — Все нормально, — пробурчал наконец Антон без энтузиазма. Зрение привыкло к темноте, и он все смотрел на их сцепленные руки. — Ты один не останешься, ясно? Взрослые придумают что-то. — Я слышу тебя. — И я тоже рядом. Антон медленно вздохнул и немного расслабился. Сильно клонило в сон, и он смог опереться о грудь Ромы. Тот заметно напрягся, но промолчал и пальцем гладить руку не прекратил. Они просидели так недолго, но казалось, что прошла целая вечность. - Тоха, - Пятифан сильно сжал его ладонь, - какой ты чертовски охрененный. - Чего? - Антон почувствовал несмотря на то, что сильно замерз, как у него начало гореть лицо. Если он все правильно понимал... Рома чуть отдалился, посмотрел ему в лицо. Прямо, не отводя глаз. Они прекратили дышать. Взгляд Ромы казался немного печальным, жалеющим, и Антон заметил это. В этом взгляде было столько невыразимого. - Ты очень близко, - как бы невзначай напомнил Рома и случайно ударился головой о стену, сматерился. Антон неловко усмехнулся, и когда Пятифан попытался расцепить руки, Антон наоборот схватил его ладони и сжал в своих. Изумленный взгляд Ромы был вполне ожидаем. Внутри у Петрова все горело адским пламенем. Он чувствовал, что опять расплачется, если не сделает это. Хотя бы попробует... И он схватил Рому за щеки, прильнул к его лицу, впечатался губами в его губы. Пятифан от неожиданности чуть не застонал и быстро заморгал, щекоча ресницами его мокрые от появившихся слез щеки. Антон также резко отпустил его, но отодвигаться явно не собирался. Он ожидал, что Рома сам возьмет его лицо в свои руки и на этот раз сам поцелует, но тот медленно приблизился к его лицу, почти не ощутимо погладил по мягкой щеке и чмокнул в уголок губ. И вдруг в коридоре скрипнули полы. Парни испуганно замерли, даже прекратили дышать. Из вязкой темноты они чувствовали на себе тяжелый взгляд. Сердце начало отбивать бешеный ритм, конечности похолодели, и Рома крепче схватил друга и прижал к себе обеими руками, стараясь спрятать его от чего-то неизвестного. — Чего в темноте сидите? — послышался низкий мужской баритон, и щелкнул выключатель. На них смотрел отец Антона и Оли, всегда холодно и почти отстраненно. Он бегло оглядел двух парней, испуганно жмущихся друг к другу, и они резко отпрянули. Сердце Антона готово было остановиться прямо здесь и сейчас. Он бы предпочел умереть, лишь бы не чувствовать на себе изучающий взгляд отца. Он наверняка не поймет. И вдруг следом за отцом вышла Оля. Она с недоумением посмотрела на парней, а затем подбежала с воскликом: "Ромка!" и запрыгнула к ним. Антон и Рома молча смотрели на отца, ожидая выговора. Но он мягко спросил: — Картошку жареную будете? Со сметаной.