Цепной пёс

В глухой подвальной комнате царила тишина. Ни единый звук не нарушал мертвого безмолвия: ни стон, ни вздох, ни звон цепей. Закованный пленник был совершено недвижим. Он сидел здесь так долго, что потерял счет времени. Хранители давно не наведывались. Не пытали больше, но мучили голодом. Последний раз он кормился еще там, на брошенной мануфактуре, когда его нашел Свят. После того кривичева свора и Хранители изрядно попортили ему шкуру, на заживление ран ушли все силы, а восполнить их было неоткуда. Теперь он был слаб, как старая тощая псина, что не ровен час издохнет за изгородью. Жажда мести, которая крепила его дух в пору заточения под камнем, более не помогала: мысли были пусты и ленивы, точно сонные мухи в полуденный зной. Освободиться не получалось. Способности не было, цепи не поддавались, сколько ни рвался, и со временем он рваться перестал. В одиночестве вспоминалось всякое. Как с Иванкой жили, как об ее смерти узнал. Прежде те мысли будили в нем ярость, но теперь были размыты, как далекий лес в тумане. Так проходили дни: в тишине, слабости и тупом голодном оцепенении. Но вот, впервые за долгое время, он ожил: вскинул голову и уставился на дверь, тусклый свет ламп блеснул в красных от голода глазах – почудились шаги вдалеке. Совсем не такие, как у пленивших его Хранителей – легкие, едва различимые. Девка или дитя. От предвкушения горячей живой крови нутро скрутило узлом. Шаги не приближались, гостья робела где-то вдалеке. Ее нужно было завлечь. Пусть способности он лишен, приманить добычу умеет и без того. Затянул песенку, какую припомнил. Голос не слушался, с отвычки скрипел, как старый колодезный ворот. Но и такого было достаточно. Шаги приблизились, замерли ненадолго. А затем раздался робкий стук в дверь. Приоткрылась едва-едва щель, мелькнул любопытный глаз. Увидев его, дитя испуганно ойкнуло. – Здравствуй, – сказал Клим, стараясь, чтобы голос не звучал слишком низко. – Не бойся, зайди. Дитя оглянулось боязливо назад, затем протиснулось в комнату. Худая, тонкая девочка с испуганными и любопытными глазами. От близости теплой крови его чуть не колотило. Чувства обострились, как никогда прежде. Дитяти не хватило бы, чтобы насытиться, но восстановить немного сил и вырваться отсюда – ему достанет. Оставалось лишь приманить девчонку да не спугнуть нечаянно. Он заговорил ласково, стараясь держать голос ровно: – Тебя как зовут? – Настя, – тихонько ответила девочка. – Что же ты делаешь здесь, Настенька? Она переступила с ноги на ногу. – Я слышала, папа говорил про песика в подвале. Хотела посмотреть... Он торопливо соображал. Острый носик, глазки большие да круглые. Не иначе дочка нового Хранителя бродит без отцовского ведома. Вот так везение. – Ты Ирины Витальевны внучка? – Да, – простая душа во все глаза разглядывала цепи. – А вы кто? – А я ее давний друг, – он даже сумел скорявить улыбку. – Почему вы тут? – О, это интересная история... хочешь послушать? Она кивнула и сделала шаг навстречу. Он сглотнул. – Ты только знаешь, что, Настенька… – он поймал ее взгляд и заговорил медленно, тягуче. – Ты подойди поближе, душа моя... сблизи тебе сподручнее будет слушать… – девочка пошла, не отводя глаз, зачарованная его голосом. – Иди ближе, хорошая… Все тебе расскажу, обо всем поведаю… Не дойдя последних шагов, дитя вдруг моргнуло и остановилось: – А папа знает, что вы здесь? Он стиснул зубы от досады – прежде никто не срывался с зова – но быстро совладал с собою. – Откуда ж ему знать, золотая моя, – ответил ласково. – Если бы знал, он бы сразу меня освободил. Твой папа человек хороший, он людей на цепь не сажает... – Да, он хороший, он в администрации работает, – девочка шагнула к двери: – Я ему скажу… – Нет! – вышло резче, чем он хотел, дитя замерло испуганно, и Клим немедля смягчил речи: – Зачем сейчас говорить, потеху портить. Давай ему лучше несподянку сделаем… – Что сделаем? Он выбранился про себя. – Удивим его. Ты меня освободи, и мы вместе к твоему папе придем. Он будет рад-радешенек, я ведь и его друг тоже… Глаза застилал голод. Клим из последних сил держался, чтоб не кинуться на девчонку, и взгляда не мог оторвать от жилки, бьющейся на тонкой хрупкой шейке. Вонзить клыки в эту шейку, разорвать жилы и пить, пить льющуюся кровь, пока девочка не перестанет дышать и не вздрогнет последний раз пред смертью… Слишком далеко. Кинется раньше времени – короткая цепь ошейника не пустит, дитя ускользнет и ни в жизнь не вернется. Надо говорить, заморочить девчонку, завлечь ближе. Каждый ее шаг сейчас на вес золота. Он завел речь про песика, что она хотела поглядеть, про нее да про папу. Манил изо всех сил. И зачарованное дитя вновь подошло – так близко, что он почти чуял запах молодой крови. Этот запах кружил голову. Еще ближе, еще немножко… – Нет, я лучше папе скажу, он сам сделает. Сучьи потроха! Клим вскинулся со злости, ошейник на короткой цепи впился железом в горло. Девчонка уже была у двери. – Настенька, солнышко, погоди... – добыча уходила, он торопливо выдумывал, чем ее остановить. – Ты прости, не хотел тебя напугать… – она обернулась. – Это ты справно придумала, папу позвать, это хорошо… Ты только водицы дай мне попить, а потом ступай за папой, приведи его... очень пить хочу, умираю от жажды... Он говорил, будто мед лил, и смотрел так просяще, как не всякая голодная собака может на хозяина посмотреть. Девочка подумала немного и огляделась. – А где тут вода? – Вот там, у стеночки, ведро да плошка… Он жадно следил за каждым ее движением. Девочка нашла, что нужно, зачерпнула воды и скривила носик: – Фу, она тут грязная! Давайте я лучше чистой принесу с кухни… – Настенька, добрая ты душа… Такая жажда сушит, я и из болота пил бы. Неси скорей. Она пожала плечами и пошла мучительно медленно, стараясь не расплескать из плошки. Шаг, другой… Он уже не слышал ничего, кроме стука ее сердечка – оглушительно громкого для его обостренного слуха. Наконец подошла, остановилась. Ровно так близко, как было нужно. В его глазах уже не девочка – путанный узор из пульсирующих, наполненных кровью жил. Он обнажил клыки и кинулся.

***

Последний на этой неделе рабочий день вымотал Косте все нервы. Вопиющая некомпетентность и наплевательское отношение – вот что теперь окружало его на работе. Конечно, он и раньше сталкивался с этими малоприятными сторонами государственной службы, но теперь, после маминой смерти, увидел их во всей красе. Ответственные лица валят друг на друга, руководство затягивает решения из собственных корыстных соображений, стажеры бесконечно все путают и только он, Костя, пытается нормально исполнять свои обязанности. При этом особенно раздражающим было отношение к нему некоторых коллег. Они его не афишировали, но Костя прекрасно знал, что судачат о нем за спиной: очередной начальский сынок, мамка пристроила на теплое местечко по блату. Это с его-то честными двумя высшими образованиями и красным дипломом по юриспруденции. Как будто это не он сидит на работе допоздна, пашет как лошадь за себя и за других, вовремя замечает косяки подчиненных и держит отдел в образцовом порядке. Нет, для них он все равно «сынок Ирины Витальевны», и таковым останется надолго. Знали бы эти недалекие людишки, какую должность он на самом деле занимает в этом городе… – Настя, я пришел! – он швырнул портфель на банкетку, разулся и прошел внутрь дома. – Извини, задержался. Но мультик посмотреть все равно успеем, сейчас я… Дочь всегда встречала его с работы. Выбегала радостная, вешалась на шею, сходу что-то рассказывала о впечатлениях прошедшего дня. Но сейчас не выбежала. – Насть? Полчаса назад няня отчиталась по телефону, что они с Настей поужинали, поиграли в ассоциации и дочитали сказку о царе Гвидоне. Костя уже выезжал с работы и разрешил няне идти домой. Настя взрослая девочка, может немного побыть сама. Тем более, в связи с обстоятельствами, дома всегда дежурят два сотрудника-хранителя. Словом, никаких поводов для беспокойства не было. Но беспокойство было. Костя быстро прошелся до Настиной комнаты – та была пуста. На кухне обнаружились оба сотрудника с бутербродами и чаем. – Где моя дочь? – без лишних предисловий спросил Костя. – Так у себя в комнате, наверное. Вроде не выходила. – «Вроде»? – Костя обвел сотрудников взглядом: – Если вы оба здесь, кто следит за подвалом? Лица сотрудников вытянулись, Костя бросился в боковой коридор. Дверь вниз была приоткрыта, щель зияла черным провалом. У него внутри все оборвалось. – Быстро за мной!!! Он летел по лестнице, не чуя под собой ступенек; бежал по извилистым подвальным коридорам так быстро, как, наверное, никогда еще не бегал. В ушах шумело, сердце колотилось и в голове билась одна-единственная мысль: нет, нет, нет… Сцена, которую он увидел, ворвавшись в помещение, отпечаталась у него в памяти навсегда: его Настя, его славная добрая девочка, стоит перед вампиром, а оскаленные клыки метят ей прямо в шею. Дальнейшее он помнил с трудом. Как успел выдернуть дочку из пасти вампира – сам не понял. Клыки щелкнули в воздухе, упырь рычал и рвался за девочкой, как дикий. Цепи громко звенели. Костя быстро передал Настю на руки сотруднику и приказал унести наверх, пообещав дочке, что придет чуть попозже. Она посмотрела большими перепуганными глазами и молча покивала. Они вышли, а Костя медленно выдохнул: обошлось, успел. Его колотило, напряжение требовало немедленного выхода. Он взял электрическую дубинку и медленно повернулся к вампиру. Тот затих. – Это моя дочь, – прорычал сквозь стиснутые зубы Костя и ткнул упырю шокером прямо в морду. Тот взвыл, а Костя держал и держал контакт, пока тварь билась в цепях. Самоконтроль больше его не заботил. Он так испугался за Настю, что теперь хотел только мстить. Вопли вампира ласкали слух. Костя вдруг ощутил забытое за годы чувство удовольствия, как в детстве, когда скручивал хомячкам головы. В двенадцать лет это было весело, но жечь морду бессмертной твари оказалось в разы приятнее. Он отдернул шокер, вампир безвольной кучей повалился на пол. Слушая его прерывистые сиплые стоны, Костя неторопливо отложил дубинку и взял короткий ножик. – Я надеялся, ты усвоил правила. Но теперь вижу, что ошибся. Он ухватил упыря за волосы и запрокинул ему голову, обнажив горло; его морду покрывала сеть кровавых следов от шокера. Вампир смотрел злобно и – вот он, момент торжества – испуганно. – Плохой пес, – выплюнул Костя и без промаху вогнал нож ему в глаз. Вопли бессмертной твари действовали успокаивающе. И это было только начало.