Магия аэропортов, больших окон и теплых закатов

Сколько времени он не был дома? Как давно он не гулял по родной Мияги или хотя бы по Токио? Когда в последний раз видел семью или его? Сколько… Сколько дней-месяцев-лет прошло с их прощального объятия с Ивайзуми? Ойкава устал считать: три года в Аргентине, пока Ива-чан получал степень бакалавра в Калифорнии, потом еще пять месяцев ожидания и попыток состыковать графики тренировок-сборов-экзаменов и прочего, неделя сборов и одиннадцать часов в самолете из Буэнос-Айреса во Франкфурт. Какого черта они вообще делают пересадку в Германии? Еще три драгоценных часа ожидания, а затем тринадцать в тесном кресле боинга. Итого: тридцать тысяч сто двадцать три часа. Ровно столько Ойкава не был в Японии. Ровно столько Ойкава не видел Хаджиме. Ровно столько Ойкава скучал. Ровно столько он надеялся, что Ива-чан — его Ива-чан, тот самый родной, грубо-теплый Ива-чан — чувствует тоже самое. Ровно столько он боялся признаться. Боялся ошибиться. Боялся разрушить. Но у Ойкавы было столько времени подумать, взвесить и решить, что отступать от обещания самому себе было просто стыдно, но все же маленькая, трусливая мысль никак не хотела покидать его мозг. Она мирно грелась в дальнем уголке его сознания и тихо нашептывала: «Не рискуй» «Оставь все как есть» «Ты придумал себе то, чего нет» «Он считает тебя просто другом» «Смирись, чудес не бывает, Ойкава» Эта червоточина сомнения изъела его всего и не давала расслабиться ни на минуту во время перелета из Аргентины сюда. Как бы Тоору не пытался отвлечься или банально поспать — ничего не помогало. Головная боль усиливалась, а мысли продолжали давить и распирать черепную коробку, и атмосфера вокруг не способствовала улучшению его душевного равновесия: сиденья в самолете были неудобными, колени затекли, а подушка под голову не спасала, плюс на соседних местах сидела очень шумная семья с маленькими детьми, которые кидались едой и смотрели мультики на полной громкости, поэтому когда Ойкава наконец покинул тесный самолет и вдохнул свежий воздух Франкфуртского аэропорта, его немного отпустило. Первое, что он подумал, когда очутился в здании аэропорта — это «просторно». Вторая мысль была «он чертовски длинный», потому что Ойкава шел добрых двадцать минут до своего терминала. Третье, что пришло ему в голову, было «как красиво». Он успел пройти паспортный контроль, обойти дьюти-фри, даже купить сладостей друзьям и какую-то глупую кружку с медведем для Ивы-чана (просто медведь был лохматым и сердитым, и Ойкава решил, что они похожи). Когда он нашел свой выход на посадку, было уже ближе к девяти вечера, и солнце последними лучами освещало отполированные бока самолетов, ложилось на мокрый асфальт взлетных полос и превращало его в золото. Ойкава подошел ближе к огромным панорамным окнам и задержал дыхание. Было правда красиво. Ойкава смотрел на взлетающие и садящиеся самолеты, на их прячущиеся шасси, на людей, выходящих из автобусов или спускающихся по трапу. Ойкава смотрел на бескрайнее небо, порезанное белыми полосами — следами уже улетевших лайнеров. Ойкава смотрел на облака и впитывал в себя все поразительные краски, которыми те окрашивались: от нежно-розового до насыщенно-оранжевого. Ойкава смотрел и чувствовал, как сердцебиение успокаивается, и голова перестает болеть. Все тело вдруг расслабилось, мышцы шеи больше не ныли, а суставы наконец отпустила тупая боль. Ненавязчивая и спокойная музыка играла в наушниках, и Ойкава понял, что все это время не вынимал их из ушей, но не мог вспомнить ни одной песни, кроме этой. Кажется, в ней пелось что-то про дом и первую любовь. Ойкава еще плохо знал английский — испанский дался ему куда лучше. Не могу дождаться, когда вернусь домой Песня теплом разливалась в груди, мысли уходили, а мягкая улыбка неконтролируемо растеклась на губах. Было так легко и хорошо, будто Тоору уже дома. Будто он в аэропорту Токио, и сейчас из динамиков зазвучит родной японский, а Хаджиме налетит со спины, стискивая его в немного неловком, но таком крепком объятии, что дыхание перехватит, а сердце заколотится о ребра, пуская дрожь по рукам. Ойкаве даже померещился знакомый запах свежести и сладкой витаминной воды, которую постоянно пил Ивайзуми. Пришлось обернуться, чтобы убедиться: магии не случилось, ему предстоит еще час ожидания и тринадцать в пути, прежде чем он зароется носом в футболку Хаджиме и выдохнет прямо в самое ухо «я скучал». «Я так скучал, что чуть не свихнулся» «Я так скучал, что мне больно от самой мысли, что мы можем снова расстаться» «Я так скучал, как друзьям не свойственно» «Я так скучал, что, кажется, влюбился» Солнце продолжало окрашивать все в золото, наполняло своим теплым светом зал ожидания Франкфуртского аэропорта, дотягивалось лучами до уставших пассажиров, их сумок, до кресел и стульев, даже заехало в глаз парню за прилавком с кофе, потом медленно отступило, прячась за далекими деревьями, а Ойкава все смотрел и смотрел, пока не понял: той мешающей, назойливой мысли больше нет. Солнце забрало с собой все сомнения, аэропорт потопил их в своей суете, они закончились вместе с зарядкой на телефоне. Миг растянулся на мгновение, а мгновение зацепилось за сердце Тоору и осталось в памяти. Он вдруг понял, что сейчас случилось волшебство. Простой большой зал с квадратными окнами. Простой закат. Обычные самолеты и рейс, какие летают каждую неделю. Европейский город, название которого Ойкава еле запомнил благодаря кружке с медведем, и сомнения, терзавшие его последние три года, ушли за пару минут. Он бывал в разных аэропортах, в разных странах с разной архитектурой, но только сейчас понял, что у всех них одинаковое. Это вот такие большие залы перед посадкой на самолет с огромными окнами, удобными сиденьями и автоматами с растворимым кофе, который магическим образом оказывается самым вкусным. Во всех аэропортах есть такой зал, и после долгого перелета, прохождения досмотра и паспортного контроля Ойкава смог выдохнуть только здесь, у огромных окон с толстыми стеклами за которыми трансфер домой, к теплым объятиям мозолистых рук и запаху детства. К Ивайзуме Хаджиме, самому надежному и стабильному в жизни Ойкавы и одновременно тому, в чем он сомневался больше всего. Боялся больше всего. Страшнее Ушиваки, Кагеямы и переезда в Аргентину. Роднее волейбола. И дело не в любви, которая так долго и незаметно росла в нем, дело в доверии, которое год за годом сближало их, крепло и теперь толкало Ойкаву рухнуть в эту волнительную неизвестность с улыбкой на губах. В таких залах всегда думаешь о чём-то светлогрустном и обязательно обнадеживающим. В таких залах замедляешься и наконец чувствуешь атмосферу путешествия и изменений. В таких залах пахнет свободой и сердце заходится в предвкушении полета. Такие залы всегда разные, но чувства в них одинаково приятные. Может, ради таких залов и строят аэропорты? Чтобы Ойкава Тоору наконец посмотрел на закат и избавился от сомнений.