Не тревожься, старый друг, ты будешь жить

Чёрт, и как они пришли к такому? К тому, кем пришлось стать… из-за каких-то вон. Чо Сан-Ву и Сон Ги-Хун знакомы с самого детства, дружат с самого детства. Росли друг у друга на глазах, учились, радовались, играли, падали и взлетали. Вместе. А сейчас, оказавшись в месте, где умерло больше двух сотен людей; там, где всё началось, они готовы перебить друг друга. Чтобы всё это наконец закончилось. Потому что ненавидят. Вернее, ненавидел только один. Сон Ги-Хун разочаровался, увидев, как некогда лучший друг менялся до неузнаваемости. Словно обезумевший, слетал с катушек, терял контроль над разумом, над самим собой. И с каждой игрой пачкал руки в крови всё больше, окунал их в грязь глубже и глубже, затаптывая свою совесть… и, что самое страшное, мучительно болезненное — предрасположенность Сон Ги-Хуна. Выбора не было. Он должен был. По-другому нельзя. Чо Сан-Ву понял однажды, что не хочет жить… нет… просто не сможет. Не сможет больше взглянуть в глаза матери, если бы вскрылась правда об его долге. Не сможет простить себя, когда увидит разочарование в её глазах. Второго самого важного и дорогого человека в жизни. Сразу после неё — друг детства, такой наивный и глупый местами, невезучий, но слишком хороший для такого как он. Позитивный, чудной оптимист. Да, пускай местами и приходилось опускать руки, но Сон Ги-Хун во многом умел находить хорошие, положительные стороны. И вот, лёжа тогда в ванной, в голове вдруг возникла мысль — сразу после того, как почудился силуэт и голос лучшего друга — он не может вот так умереть. Не сейчас. Надежда есть. И надежда была в одном человеке. Вернувшись и надев костюм с номером «двести восемнадцать» он шёл дальше за одной-единственной целью: довести Сон Ги-Хуна до конца. Сделать всё возможное, чтобы остаться рядом и помочь ему выиграть баснословную сумму… чтобы потом, оказавшись на самой последней, шестой игре, попросить его об одолжении.       «Позаботься о моей матери…» Не многие могли понять истинные мотивы Чо Сан-Ву. Но что самое главное: Четыреста Пятьдесят Шестой не мог понять, что же так изменило его друга? Что за сила повлияла и заставила убивать, жертвовать людьми, подставлять их? Да ещё так хладнокровно, без единой эмоции и сожаления в глазах. Быть может, так выглядело со стороны, но на самом деле Чо Сан-Ву боялся. Липкий страх сковывал его, парализовал, а нечто внутри ломалось. Разрывало его. Мучило. Изнывало. Али был хорошим парнем, у него была семья, и Двести Восемнадцатый как никто его прекрасно понимал. Но жизнь и здоровье Сон Ги-Хуна было куда важнее человека, которого он знал всего ничего. Тот стекольщик… если бы у него был выбор или возможность отмотать время назад, то поступил бы точно так же — столкнул его, чтобы проверить стекло. Принёс бы в жертву еще одного ради Сон Ги-Хуна. Четыреста Пятьдесят Шестой помнил взгляд, что словил на себе уже после той игры. Помнил слова, брошенные со злостью и ранившие больнее, чем острие ножа. Неужели Сон Ги-Хун на самом деле думал, что Двести Восемнадцатому было легко? Конечно, нет. Он слишком хорошо знал друга детства. И был уверен, что тот не смог бы запачкать руки в крови — по самые локти, по плечи, измазаться в ней с ног до головы. А Чо Сан-Ву смог. Ему пришлось. И даже убивая Шестьдесят Седьмую, вонзив столовый нож в сонную артерию, разрезая, вспарывая ей аорту, он трясся. Ненавидел себя, корил, но не мог нарушить данное самому себе обещание: довести его до финала, сделав при этом всё возможное. Любыми средствами.       «Я оказал ей милость, она бы всё равно умерла», — бросил тогда он. Но в душе понимал, что это неправда. Пожалуй, просто не хотел признавать ту боль, которая возникла так внезапно. Хотя, чего греха таить, при виде их переглядок — Сон Ги-Хуна и Кан Сэ-Бёк — что-то внутри сжалось, тревожно задрожало. Подобное мужчина уже чувствовал однажды. Давно это было, много времени прошло с тех пор, как он признался себе в безответных и куда более сильных чувствах к тому, кого с гордостью считает и может назвать другом… когда-то мог. То была девочка, игравшая вместе с ними на площадке, а позже и вовсе учащаяся в одном классе. Чо Сан-Ву видел, как росли чувства друга к этой девушке, что с годами становилась всё краше. Видел, как зарождалась искра между ней и его другом и как в последствии они создали семью, новую ячейку общества. У них родилась причудливая дочь, которой Чо Сан-Ву «посчастливилось» стать крёстным. Но как же он был рад, когда она ушла от него. Нет, не то чтобы радость заключалась в плачевном положении Сон Ги-Хуна. Всегда больно терять что-то родное, такое близкое и со временем, с годами становящееся всё больше далёким. Это же и стало вторым стимулом помочь ему выиграть эти деньги — Чо Сан-Ву хотел, чтобы отец воссоединился с дочкой, вернул себе права над опекой, будучи при деньгах, пускай и кровавых. Счастье не было долгим. Он уехал учиться в Лондон, чтобы суметь обеспечить и себя, и двух самых близких людей. А вернувшись домой, узнал уже, что друг развелся с женой. Счастье, то маленькое внутреннее ликование, не было долгим. Над ним навис груз долгов, а после и эта девчонка, Кан Сэ-Бёк. Почему? Ну почему Сон Ги-Хун смотрел на нее так, как никогда не смотрел на Чо Сан-Ву. Что он делал не так? Но убить Шестьдесят Седьмую действительно пришлось. Да, именно пришлось. Ведь, как бы то ни было больно признавать, но мужчина знал, что если в финале окажутся трое, Сон Ги-Хун обязательно пожертвует всем, чтобы девчонка забрала деньги себе. Ну, или попытался бы разделить их между тремя финалистами, что, ежу понятно, не представлялось возможным по правилам игры. Он бы пожалел её, всегда жалел всех, но не Двести Восемнадцатого. Человека, что упал в его глазах. Оказавшись в защите, Чо Сан-Ву знал, что видит друга в последний раз. Да, для убедительности взял нож и взмахнул им пару-тройку раз, но им овладела ярость. После брошенного песка в глаза, он будто отрезвел. Понял, что нельзя давать слабину и отыгрывать роль ублюдка нужно реалистично, правдоподобно и до конца. Чтобы жалости вдруг не возникло и к нему. Но, чтоб его, даже после всего того, что он сделал, Сон Ги-Хун сжалился, не смог убить его. И мужчине не оставалось ничего, кроме как взять себя в руки и довести дело до конца. Запачкать руки в крови. В своей собственной. И в самый последний раз. Было ли то благородством? Отчаянием? Стыдом за содеянное? Уже никто не сможет ответить. Только, умирая, захлебываясь и задыхаясь, Чо Сан-Ву смотрел на него в последний раз и думал лишь об одном:       «Не тревожься, старый друг, ты будешь жить», — держал, прокручивал эти слова в голове до последней секунды, цеплялся за эту мысль, как за ниточку, что удерживала от падения в темноту. Он фокусировал взгляд на изумлённом выражении лица Сон Ги-Хуна — тот, вероятно, не мог поверить, что он решился на такое, — фокусировал и сосредотачивался до тех пор, пока в глазах не поплыло, пока сердце не остановилось, и он не испустил последний вздох…