Луч солнца золотой

      Рассвет одними своими ласковыми пальцами коснулся крыш, на которых ещё лежала звёздная пыль, не сметённая ответственными дворниками. Скрип железных перил нарушал сонную тишину только начавшего пробуждаться города. Машины ещё не отправились в путь, дети нежились в постелях, ожидая, пока родители, что и сами даже не думают о том, чтобы вставать, разбудят их, домашние любимцы легонько скреблись по паркету. Разве что одинокий топот кед, раздающийся в подъезде нарушал всеобщий закон «никакого отрыва от сна».       Эти кеды принадлежали молодой девушке, стремительно взбирающейся на крышу, протискиваясь сквозь узкое пространство между прутьями решётки, которая закрывала проход, и дёргав дверь, пока она наконец не поддалась.       Закинув голову наверх, Манижа прикрыла глаза от осеннего ветра, резко дунувшего ей в лицо. Каштановые волосы переливалась в свете выходившего из-за горизонта солнца, развиваясь на ветру, словно платок.       Держа между двух суставчатых пальцев зажженную сигарету, девушка с наслаждением вдыхала её начавший проявляться дым, ещё не успевший улететь, пробираясь в незакрытые окна квартир.       Женское тело раскачивалось, как незатейливый колос пшеницы. Незакрытые плечи легонько подрагивали от листьев, подхвативших вихрь и касающихся уже значительно замёрзшей Сангин. Она закашлялась, опасно наклонившись вниз. Как можно столько курить, при этом чувствовать бабочек, которые давным-давно должны были задохнуться от такого количества смертельного дыма — Манижа и сама не могла понять.       А надоедливые насекомые действительно порхали в её больном тебе, разрезая нежную кожу. Они проходились болезненно красивыми кинжалами по ещё не зажившим ранам, оставляя всё новые и новые порезы. По истине не убиваемые существа, которые готовы были уничтожать все надежды на бесчувствие, коего так желала Манижа.       Ноги, что тоже не раз подвергались разрезам их бледной кожи, плохо держали не только от «первых ударивших морозов» (как-то раз Ладо пошутил так про погоду в Петербурге), но и от странного, будто ненастоящего страха упасть вниз, как очередной посланник горящего времени года.       Впрочем, сорваться с поржавевшего края и почувствовать, как небо обволакивает тебя белой ласковой пеленой, где смешиваются острое пламя, обжигающее тонкие пальцы и засушенная в старой книге сирень, затыкающая ноздри и ускоряющая процесс исчезания. Исчезнуть.       Сделать шаг навстречу исчезновению, успокоить измученную душу, испариться. Несложно, привлекающе, даже маняще…       И Манижа бы сделала этот шаг. Манижа бы без раздумий прыгнула в бездонную яму неизбежности, наплевав даже на собственную мать, лишь бы избавить себя от ничтожной реальности, в которой она давно потеряла смысл, если бы её не удерживали здесь.       В мире людей, где им же самим, плодам высшей рассы человечества, как физически, как морально, так и умственно не под силу принять смерть, как должное или, как принимает её Сангин, наслаждение, она всё же смогла найти для себя дом.       И, удивительно, но её домом стал человек. Его до невозможности едкий одеколон, мягкие, испечённые им самим булочки, разбросанные по всей поверхности кухни и скомканные листки бумаги, где непонятными каракулями выведены неудачные идеи для сценариев, тёмные волосы, блестящие на редком солнце очки, успокаивающая улыбка, греющая сердце даже в самые мёрзлые мгновенья, широкие ладони, куда помещалась бледная щека Манижи, бархатный голос, обветренные и искусанные губы. Всё. Всё в нём идеально и превосходно, точно он — луч солнца золотой, бьющийся сквозь тёмную пелену, что дымится в голове таджички.       По её представлениям, смерть — всего навсего конечный этап жизни, чью неизбежность невозможно отвергать. Поэтому Манижа и не боится её. Для неё она даже что-то приятное и завлекающее, ни разу не пугающее, приносящее неимоверное удовольствие. Однако, возлюбленный, явно нашедший не ту девушку, которая смогла бы окутать его теплотой и заботой, считал иначе. Для него это было чем-то непереносимым, невозможным. А главное, Ладо никогда бы не отдал смерти Манижу и дрался бы до конца, даже если бы ему самому это стоило жизни.       Её хватают за локти и тащат назад. Усаживают на холодный метал и моментально бросаются на шею. Крепко-накрепко держат её хрупкие, как самый дорогой и изысканный фарфор плечи, прижимают к мускулистому мужскому телу до посинения и так выделяющихся из-за недоедания костей.       И как объяснить этому маленькому, привязанному к ней к котёнку, что она пришла сюда не для того, чтобы прыгнуть, а для того, чтобы получить свою порцию удовлетворения? Что она никогда и ни за что не оставит его здесь, такого беззащитного и одинокого, в этом бескрайнем страшном мире. Ладо — будто плюшевый мишка, которого разорвут тут же, когда он останется без хозяйки.       И ведь не поверит. Не придаст словами Манижи не единого значения. Её холодные, точно лёд глаза не могут передать ту трепетную, сложно уловимую, словно отдалённый сладкий запах бабушкиного пирога при ветре, любовь, которую она, спустя приличное количество времени, проведённого в так называемом «бездушии», наконец смогла почувствовать, что, будем честны, не обрадовало её. — Опять куришь? Опять стоишь здесь полуголая? Опять не отвечаешь на мои звонки? Опять… руки?       Ладони молниеносно начали потеть. Вина перед ним. Её мальчик так старается ради счастья ледяной королевы, а она даже не может дать должной отдачи.       Он не то, что не поверит, он просто не сможет понять, какого это, почувствовать чистую ненависть ко всему живому, а затем внезапно найти того, к кому привязываешься, как паршивая собачонка, а потом сама и мучаешься, хотя ничего не стоит просто оттолкнуть и забыть, словно страшный сон. — Почему ты молчишь? Почему ты не отвечала на звонки? Почему ты снова здесь? Почему…       Ладо испуганно заикнулся. Манижа сразу же поняла, от чего. И сейчас, скорее всего, ей не в первый раз прочтут уже заученную лекцию об этом.       Ладо даже не захочет её выслушать. Понять, зачем она это делает. До него никак не дойдёт, что это лишь психологический трюк, с которым Манижа захотела поиграться. Опробовать, ради забавы, да интереса, но никак не поиметь к этому зависимость, поглотившую всю её. От секущихся кончиков до стёртых в кровь пяток, которые она натирает всё сильнее и сильнее, успокаивая себя принесённой болью.       Сангин знает, что это, как минимум, опасно. Сангин знает, что это лишь временное успокоение, на деле являющееся обманом. Сангин знает, как Кватания нервничает по этому поводу. Но Сангин не может остановиться. Совсем никак.       Это своеобразный наркотик, только причиняющий чуть меньше вреда. С этим сложно смириться, особенно, когда твой любимый человек намеренно причиняет себе максимально болезненные ощущения, а ты лишь бьёшься в истерике, совершенно не понимая, что тебе с этим делать. Но Манижа надеется, что когда-нибудь, Ладо примет решение сдаться. Ему надоест каждый раз спасать свою принцессу, что упивается в собственной боли и страданиях, абсолютно отрицая тот факт, что имеет нездоровую склонность к мазохизму.       Как глупо, на самом-то деле. Маниже искренне не хочется портить ему жизнь, но ведь его никто не держит. Он сам добивается психического и физического здоровья Сангин, будто для него это что-то значит. Будто ему не хочется бросить всё к чертям и нанять самую дорогую проститку, что готова на любые извращения, ради денег, с которой будет гораздо легче, а главное, веселее. Будто… будто он и в правду может почувствовать то, что наполняет Сангин, что ранит Сангин, что убивает Сангин. — Покажи, — твёрдо говорит мужчина, не давая тревоге ни единого шанса прорваться сквозь его стальной голос.       Манижа отводит взгляд. Ладо знает, что он увидит на её ключицах, на её бёдрах, коленях, щиколотках, запястьях. Он всё это знает, так зачем же пытать Манижу? Да и есть ли хоть какой-нибудь смысл в том, чтобы говорить с ней? Чтобы каждый божий день вдалбливать ей в голову, что это напрасная попытка избавится от боли, пока Сангин на все эти уговоры-разговоры и даже манипуляции преспокойно закрывает глаза и втыкает невидимые наушники.       Таджичка сохранила невозмутимость на лице, не предприняв ни одного действия, дабы Кватания смог увидеть её порезы.       Ладо, хороший добрый Ладо, которому стоило бы найти себе такую же хорошую жену и жить с ней в счастье и порядке. Но нет, нет! Он намертво привязался к одной единственной особе, что без конца делает больно и себе, и ему. Что без конца закрывает дверь в своё сердце на оба замка, и не выходит из собственной тесной каморки неделями. Что без конца игнорирует все призывы обратиться за помощью, только лишь чтобы сохранить образ «нормального человека без проблем», что вбили в её мозг, ещё в раннем возрасте.       Холст их любви выходил непонятным и странным, с кучей невнятных мазков, пока у других пар вырисовывались картины в виде счастливой семьи или исполнений всех-всех мечт. Однако же, тот факт, что их собственная картина была необычайно красива своей загадочностью и неизвестностью, отвергать было невозможно.       Ведь, «как бы не было тяжело сейчас, главное пережить всё это дерьмо». Именно такой фразе следовала эта пара, безразлично проходя сквозь трудности. Именно таким девизом жила Манижа. И, наконец, именно за это Ладо влюбился в по истине сильную женщину, что рвётся вперёд, игнорируя любые, даже самые острые и, казалось бы, непреодолимые препятствия на своём пути.