забывать друг друга пора нам;

От мыслей об отце хочется выть; она слишком много пьет, слишком много просит прощения у того, кто давно в могиле, а легче все равно не становится. Инге бы вернуться в прошлое на одно малюсенькое мгновение, вернуть недостающий патрон в магазин и соврать ребятам за гаражами, что отец табель оставил на работе. Инге бы спасти его, а не тупо смотреть на календарь, поминая Константина Грома в день его смерти, героически погибшего на службе. Ебала она и героизм, и доску, которую ему отгрохали, и даже все попытки вытащить ее из детдома, в котором она провела не больше пары недель, но до сих пор почти не помнит, что там происходило. Ебала она все это. Слезы вытирает тыльной стороной руки и носом шмыгает, когда слышит, как открывается дверь в прихожей. Юра что-то говорит про дрянную погоду, про гололед, а она протрезветь пытается быстрее, чем это вообще физически возможно. Он ее слабости видеть не должен; никто не должен. Она же железная, всегда собранная и максимально уверенная в том, что делает. Лучше бы она была такой в детстве, а не бесполезной шпаной, позорящей отца. — Эй, ты чего тут в темноте сидишь? — спрашивает Юра, ставит пакеты на диван, а потом возвращается к выключателю. Свет заставляет жмуриться, но глаза привыкают быстро. — Электричество вроде не отключили пока. У него тон насмешливый, улыбка широкая и искренняя, а у нее сил не хватает даже из вежливости улыбнуться. Паршиво слишком, не до того. — Инга, ты чего? — и голос из веселого становится обеспокоенным, он куртку скидывает, оставляет на том же диване и идет к ней. — Все… — слезы душат, не дают договорить; но это не она, это все дурацкий дешевый коньяк, подаренный кем-то из отдела на новый год. Очередной новый год, который она встречает без отца из-за своей же тупости. — Все в порядке… Она всхлипывает, пятками упирается в стул, на котором сидит, руками колени обхватывает и изо всех сил старается спрятать от него лицо, когда Юра садится на корточки рядом, обнимает так привычно-заботливо, а ей от его холодных, покусанных морозом щек и теплых рук рыдать еще больше хочется. — Он не придет, понимаешь? — почти неразборчиво сипит Инга, все же позволяя себя обнимать. Позволяя себя утешить, потому что коньяк не только вытаскивает наружу боль, но и делает ее уязвимее. Делает ее более живой. — Он не придет, и в этом моя вина. Юра не спрашивает, о ком речь. По голове ее гладит, как ребенка, и не несет типичный бред про «тише-тише» или «ну хватит плакать». Юра дает ей время прорыдаться, позволяет вцепиться в себя и переползти со стула к нему в объятия. На полу холодно, особенно у окна, но ей плевать, а он рукава толстовки приспускает до кончиков собственных пальцев и поддерживает руками Ингу под полуголые ягодицы. И за это все хочется то ли оттолкнуть его от себя подальше, то ли давиться нескончаемыми «спасибо», пока горло не охрипнет. — Если бы не я… Если бы не я… Предложение не заканчивает, утыкается в его тускло-красные волосы и всхлипывает. В эту годовщину смерти Инга хотя бы не одна; а Юра все равно не будет допытываться, в чем дело, пока она сама не захочет обо всем рассказать. Пока она не признается в том, что настоящая убийца отца — это она.