Висельник

Проходит немало дней, прежде чем мир заклинателей наконец принимает решение. Его ждали все — приговор прошлому, шаг в будущее и важная деталь в полотне происходящего. Старейшины великих кланов приготовились ставить точку в осквернении святынь. Богохульство — да и только. В конце концов, они позволяют себе сдать позиции и дождаться весны. За это время опадают и тают снега, а Цзинь Гуанъяо почти мирится с тем, что у него до самой смерти больше не будет красивых рук. Это мелочь по сравнению с его общим положением, но он так мечтал об этом — чистые, ухоженные руки всегда были признаком человека знатного рода. На них могут быть только мозоли от меча и от музыкальных инструментов. Одной руки нет, вторая изуродована. В итоге тот мальчишка Мэн Яо добился только этого. Его волосы неровно острижены — будто обкорнал какой-то сумасшедший. С одной стороны спадают пряди к похудевшим скулам, с другой — видно проплешины, к весне, впрочем, почти заросшие. Верховный заклинатель, как он есть — все его мысли остались никчемными и пустыми. Все, чего он хотел, в итоге присвоили другие или обругали так, что без слез на свои мечты не взглянешь. Тюремные камеры в Башне Кои не использовались с самого Свержения Солнца. Цзинь Гуаншань не обращал внимание на нарушителей, Цзинь Гуанъяо предпочитал решать судьбу недоброжелателей быстро и жестоко. Когда-то у него была тысяча методов на случай, если кто-то не согласен с его словами. Теперь его гробница длиной и шириной в два шага. Сейчас он не похож на себя даже в годы войны. Он знает, чего они хотят добиться этой передышкой, этими лохмотьями и этими помоями вместо еды. Заклинатели хотят сломить волю Цзинь Гуанъяо, напомнить ему, что он всего лишь сын никому не нужной шлюхи. Но разве их ненависть не доказывает его гордость? Разве она не оправдывает все методы и злые слова, которые он говорил, наблюдая, как раскраиваются глотки нежеланных людей? Все, что осталось у Цзинь Гуанъяо — это его гордость. С ней же под руку он взойдет на эшафот, когда весна будет перетекать в лето. Осталось всего несколько недель, и можно будет передохнуть, в последний момент вздохнуть спокойно — и не дышать вовсе. Он смотрит в глубину пустого коридора, слушая шаги далеко в его глубине. За эти месяцы Цзинь Гуанъяо научился определять намерения людей по их шагам. Раньше он не успевал оценить походку и звуки, которые может издавать человек при ходьбе, но здесь у него полно времени. За тяжелой походкой идут острые слова, за сбитым дыханием — слезы, за ударами по стенам — удары по лицу. Но сейчас кто-то идет легко и быстро, почти не издавая звуков. Раньше так ходил и Цзинь Гуанъяо — он справедливо думал, что бремя верховного заклинателя делает его ближе к небожителям, которых не должна касаться грязь человеческого мира. Как же жестоко. Неужели Мэн Яо забыл, что сам вытаскивал себя на поверхность из этой грязи? Он отворачивается от двери в темницу, когда запозднившийся гость гремит ключами. Цзинь Гуанъяо упорно смотрит в стену, заставляя себя отречься от страха. У людей с такими шагами, если судить по нему, страшные намерения. Может, кто-то решил не дожидаться исхода весны и сейчас перерезать ему глотку? Это было бы справедливо. Еще справедливее было бы дать ему умереть тогда — и желательно от руки Лань Сичэня. Но далеко не все желания хотят сбываться. — Здравствуй, — тихо говорят за спиной, и Цзинь Гуанъяо в изумлении оборачивается, на миг теряя самообладание. Перед ним в своих извечных черных одеждах сидит Вэй Усянь и внимательно вглядывается во что-то на стене, легко улыбаясь. Точно убьет. Цзинь Гуанъяо ловит взгляд его темных глаз и слегка кивает. Пусть делает, что должен, только побыстрее. — Ты со мной не разговариваешь? — с усмешкой спрашивает Вэй Усянь. Это должно вызывать гнев или раздражение. Цзинь Гуанъяо качает головой. — Мне не о чем с тобой говорить, — он поджимает губы. — Мы уже и так поговорили. — Ты так думаешь? — Вэй Усянь задумчиво чешет затылок, — наверное, ты прав. Но я пришел рассказать тебе последние новости. — Вот как, — Цзинь Гуанъяо осторожно улыбается ему, но эта улыбка не касается глаз. — Ты добр ко мне. — Сегодня был совет заклинателей, — начинает Вэй Усянь. — Лань Сичэня на нем не было. Я сомневаюсь, что он будет на твоей казни, Мэн Яо. — Ты пришел, чтобы расстроить меня? — уточняет он. — Нет нужды. — Я о том, что он не участвует в принятии решений насчет тебя, — терпеливо поясняет Вэй Усянь. — Иначе никто бы не согласился. Лань Чжань тоже не знает. Я подумал, это пока что должно быть между мной, Цзян Чэном, Цзинь Лином и Лань Цижэнем. Конечно, ты тоже должен быть в курсе. — Цзинь Лин в порядке? — не сдерживается Цзинь Гуанъяо и злится на самого себя. — Надеюсь, ему не доставит больших хлопот казна. Там кое-что неладно, я как раз над этим работал. — Я все никак не пойму… — начинает Вэй Усянь и замолкает. — В общем, в порядке. Ты ведешь себя странно. — А как ты вел себя перед смертью? Вэй Усянь молчит, но Цзинь Гуанъяо читает это в его пока что спокойном лице. Есть такое поверье, что на каждом, кого скоро заберет смерть, остается ее след. Его невозможно ни смыть, ни стереть. — Каково тебе было умирать, Старейшина Илина? — продолжает Цзинь Гуанъяо. — Ты хотел знать, что от тебя отказываются все, кто был дорог тебе? — Нет. Совсем нет. — Тогда зачем ты говоришь мне о них? — с улыбкой интересуется Цзинь Гуанъяо. — Зачем ты говоришь мне правду? — Я буду твоим палачом, Мэн Яо, — не отводя взгляд, произносит Вэй Усянь. Внутри что-то обрывается. Все-таки Цзинь Гуанъяо еще хотел жить, но, конечно, никто ему не даст. У Вэй Усяня тысячи поводов его ненавидеть, это точно должен быть он. Цзинь Гуанъяо кивает и снова улыбается — учтиво и осторожно, чтобы призвать к совести Вэй Усяня. Пусть почувствует себя хоть немного гадко от того, что хочет лишить кого-то жизни. Раньше его это, кажется, совсем не заботило. — Почему? — закашлявшись, спрашивает Цзинь Гуанъяо. — Почему ты? — Ты же сам сказал, — Вэй Усянь встает, грустно улыбаясь. — Я знаю, как это. Умирать. Он уходит, оставляя Цзинь Гуанъяо наедине со всеми сказанными словами. С каменного потолка стекает вода, пол прохладный и липкий от влаги. Цзинь Гуанъяо заходится очередным приступом кашля и все-таки ломается, ссутулившись. Он закрывает глаза и представляет, что это все стоило того. Что его жизнь стоила хоть чего-то.

***

Ветер играет с листьями дерева, что растет рядом с цзинши. Вэй Ин невесело смотрит вперед, не замечая перед собой ничего. Он вернулся из Ланьлин вместе с Лань Цижэнем, но до сих пор не может заставить себя перейти порог собственных покоев. И давно они стали «его»? Сжав руки в кулак, он опускает голову. Нужно начать работать уже сейчас. В конце концов, не каждый день казнят верховного заклинателя. Должно быть, Лань Чжань еще не вернулся. Он часто проводит время рядом с Лань Сичэнем, который уже не совсем в этом мире. Уединение — его способ сбежать от обязанности решать судьбу Мэн Яо, и Вэй Ин не винит его. Только он решил взять все в свои руки, и от этого страшно. Когда-нибудь, не обязательно сейчас, и Цзинь Лин, и Лань Сичэнь будут ненавидеть его за это. Вэй Ин хватает себя за волосы, не понимая, куда ему деваться. До исхода весны осталось меньше четырех недель, он не успеет подготовить даже себя. Поразительно, но единственный, кто действительно может понять его — сам Мэн Яо. От этого даже больно. Заслужил ли он такой судьбы? Заслужил ли хоть кто-нибудь такую отчаянную ненависть заклинателей? Вэй Ин видит в нем себя, и поэтому он за это взялся. Каждый, перешедший путь большинству, должен понести наказание, и лучше пусть Мэн Яо видит сострадание в глазах своего убийцы, чем порочную злобу. В конце концов, все люди заслуживают достойной смерти. Как ее получить, позорно стоя у петли, Вэй Ин еще не придумал. Бремя ответственности снова ложится на его плечи. Он трет покрасневшие глаза и уходит в цзинши, чтобы подумать там. Нужно знать, как это делается, и ничего не перепутать, чтобы все не пошло прахом. Вэй Ин достает из рукавов несколько книг, прихваченных в Башне Кои, и начинает листать их в поисках ответов. Он никогда не хотел решать, кому жить, а кому — нет. Но весь мир странный, и Вэй Ин всего лишь должен сделать выбор еще раз. Никто не знает, каково это — быть в восторге от чужой смерти. Чувствовать, как по рукам стекают кровь и жизнь, наполняться мрачным торжеством. Это не то, чего Вэй Ин хотел бы в новой жизни, но тени прошлого преследуют его. Так что… да. Поймет только Мэн Яо. Болезненные воспоминания захватывают и дурманят голову. Нужно что-то придумать. Пока Лань Чжань не возвращается, Вэй Ин, внимательно изучив вопрос, делает пометки для себя. Помимо самого главного, он высчитывает длину веревки так, чтобы шея Мэн Яо сломалась сразу, и он не задыхался. Ни к чему смотреть людям на мучительную смерть. Пусть потом делают, что хотят. Они не должны пьянеть от мести. Этого заслуживают только худшие из них. К сожалению, и Мэн Яо, и сам Вэй Ин слишком хорошо знают это чувство. Это сравнение невольное, почти насильственное, но сейчас Вэй Ин видит себя четырнадцать лет назад как бы со стороны: всеобщая злоба — пороховая бочка, которая вот-вот взорвется. Но просто развеять чужие обиды, умерев. Гораздо сложнее, искупив вину, остаться в живых. Вэй Ин сбрасывает с колен толстый том о древнем праве и сворачивается на кровати, прикрывшись коленями и локтями. — Вэй Ин? — слышит он через некоторое время. — Ты встречал дядю? — он приподнимается на локте. Лань Чжань молчит. Он снимает с себя ханьфу, убирает Бичэнь и садится рядом с Вэй Ином. Его рука нежно гладит волосы, в воздухе висят незаданные вопросы. Конечно, он встречал дядю. — Ты уже знаешь, — констатирует Вэй Ин. — Твой брат? — Мы решили не говорить ему об этом… сейчас, — Лань Чжань внимательно смотрит на него. — Тебе это не нравится. — Смерть — последнее, чего я желаю кому-то из ныне живущих, — Вэй Ин невесело усмехается. — Но я сам решил это сделать. — Я тебя не виню, — спокойно говорит Лань Чжань. Это то, что Вэй Ину нужно было услышать. Он чувствует себя так, будто вот-вот расплачется от несправедливости и к Мэн Яо, и к самому себе в прошлом. Он видит их ненависть. Должны ли ее испытывать нормальные люди? Нужно ли это? Могут ли они называть себя людьми после этого? Вэй Ин испытывает только отстраненное сожаление. Он кладет голову на колени Лань Чжаня, позволяя утешать себя. Вот только… нужно ли это? Так много вопросов. Вэй Ин перехватывает руку Лань Чжаня, целует его длинные пальцы и закрывает глаза. Больше ему не о чем думать. Все мысли закончились.

***

Дни проходят за днями. Вэй Усянь не возвращается в Ланьлин, а больше никто и не желает заходить в камеру самого жестокого преступника. Прошло так много лет, но неужели они забыли, почему Цзинь Гуанъяо стал верховным заклинателем? Неужели им было недостаточно Свержения Солнца? Чего им будет достаточно? В камере дурно пахнет. Это не сравнится с запахом борделя, где запахи болезни смешивались с ароматом благовоний из мускуса и сандала, но все равно мерзко. Мерзко знать, что собственное тело тоже так пахнет, эта вонь нечистот исходит от самого Цзинь Гуанъяо. Сколько он себя помнит, он всегда старался держать тело и ум в чистоте и порядке, чтобы люди не могли упрекнуть его или задеть. Это всего лишь отсрочило неизбежное. Они всегда будут винить его мать в том, что у нее не было денег, чтобы жить, как человек. Как достойная женщина. У нее был ее талант знать и понимать, и она обучила этому своего сына, но все хорошее в нем заклеймили наследственностью Цзинь, а все плохое — оставили публичному дому. Заклинатели не хотят видеть, насколько их мир убог. Вина Цзинь Гуанъяо только в том, что он ничем не отличается от них. Он сжимает руку в кулак и отползает к углу темницы, чтобы снова попытаться ненадолго забыться. От всех проповедей, заповедей и проклятий раньше защищали собственная выдержка и рука Лань Сичэня. Теперь из этого не осталось ничего. Цзинь Гуанъяо готов сломаться, лишь бы уже не было так больно жить. Он и родился, как собака, и умрет, как брошенный пес. Ничего не меняется. От злости на себя и на всех вокруг темнеет в глазах. Не успел, не смог, не продумал. Где-то подвел вечный злой гений, где-то Не Хуайсан сыграл лучшую партию. Хотелось бы Цзинь Гуанъяо, чтобы Не Минцзюэ увидел — подобного хитрому лису, который не знает, за какую добычу взяться вначале. В итоге из Не Хуайсана выросло то, что его старший брат презирал больше всего на свете. Ирония ли? Вряд ли. Просто все в этом мире имеет свою цену. За честью идет бесчестье, за жизнью идет смерть, за славой идут проклятия. Что полагается за трусость, за малодушие и желание быть лучше, чем все остальные? Что полагается за имя клана Цзинь? Искалеченная рука дрожит. С каждой ночью остается все меньше — и дней, и частей самого Мэн Яо. Внутренне он отрекается от имени отца, от воспоминаний о нем и о себе самом. Ему совсем не стыдно. Человек не должен ни о чем жалеть. Но пока никого нет, можно хоть чуть-чуть пожалеть себя. Как же больно… Цзэу-цзюнь, должно быть, так и не придет, как и обещал Вэй Усянь. Мэн Яо хотел бы пройти этот путь, зная, что даже тогда Лань Сичэнь окажется где-то рядом. Это ведь нормально? Просить для себя чего-то? Ждать другого человека? Любить? Не желать зла? Или он… вряд ли кто-то теперь может думать, что Мэн Яо не желает зла даже Лань Сичэню. Хоть он и погряз в своих грехах по самое горло, он еще знает цену доброте и хорошим людям. Лань Сичэнь — лучшее из того, что этот убогий мир когда-нибудь увидит. Мэн Яо всегда казалось, что это для него. Для него тоже, и ему есть, к кому пойти, кого обожать всем сердцем, кого никогда не предавать. Ради кого и умереть, и убить не жалко. Вот теперь это и не нужно. Все неважно. Все проходит. За маленьким окошком под потолком восходит солнце. Мэн Яо обнимает себя оставшейся рукой и все-таки плачет. Ему чертовски страшно умирать.

***

Холодно. Почему Лань Сичэнь в своем уединении решил обратиться к холоду? Вэй Ин вздрагивает, растирает плечи руками и наконец опускается на колени, чтобы поговорить с ним. Глаза Лань Сичэня закрыты. Услышит ли он то, что Вэй Ин так долго пытается сказать ему? — Казнь Мэн Яо через три дня, — произносит он, опустив голову. — Палачом буду я. Тишина. — Если вы считаете, что для него еще не все потеряно, вы должны поехать, — пытается он. — Я прошу вас. — Я приму к сведению, — Лань Сичэнь даже не открывает глаза. — Но, боюсь, я ничем не могу помочь. — Вы в обиде на меня? За то, что я убью Мэн Яо. Лань Сичэнь снова ничего не отвечает, и Вэй Ин уходит, чувствуя себя отвратительным. Тем же вечером он отправляется в Ланьлин, надеясь, что Лань Сичэнь сделает правильный выбор. Даже если… Мэн Яо заслуживает того, чтобы с ним попрощались и проводили в долгий путь. Лань Чжань прибывает утром. От Лань Сичэня нет вестей.

***

Утро пасмурное. В Ланьлин стеклись заклинатели всех именитых и не очень кланов. Но до темниц не достают их переговоры и жалобы на плохую погоду. Мэн Яо сидит в тишине, считая вдохи и выдохи. Всю ночь он провел, пытаясь вернуться в хоть какое-то счастливое для себя время, но воспоминания отравлены провалом. Он умирает. Спустя месяцы он наконец примет смерть. Он бы убил себя сам, если бы ему дали. Вэй Усянь в последние дни распорядился запретить ему иметь даже постельное белье, чтобы он совершенно точно дожил до казни. Мэн Яо его не понимает — неужели так хочется взять на свою душу еще одно бедствие, которое легко можно было переложить на кого-то другого? Это благородство. Или глупость. В конце концов, самоубийство перед страхом расправы — низкий поступок, недостойный заклинателя. Снова кто-то идет сюда. Значит, пора. Мэн Яо поднимает голову и смотрит вперед — на тяжелую дверь, за которой скрывается мир. Он не знает, плакать ему или смеяться навзрыд — его последние минуты пойдут в месте, которое он покорил себе и постарался очистить от всего, что сделал его отец. Не получилось. По итогу у Мэн Яо не вышло совершенно ничего. Вэй Усянь заходит в камеру, старательно не смотря на Мэн Яо. Он поджимает губы — волнуется. Не слишком ли много он на себя взял? — Ты мне веришь? — спрашивает Вэй Усянь, пока стража тащит Мэн Яо прочь из его новых покоев. Тот усмехается. Он даже себе уже не верит, раз не справился, к чему размениваться на Старейшину Илина? Должно быть, Вэй Усянь уже отрекся от этого имени. Он ведь так молод, даже если считать тринадцать лет во смерти. Они все так молоды, черт возьми! Это и обиднее всего. Таким должны заниматься старики. Не они должны были грызть друг другу глотки, чтобы выжить и умереть. — Там длинная веревка, — продолжает Вэй Усянь, когда они идут по коридору. — Это не должно быть больно. — Какая разница? — ровно спрашивает Мэн Яо. — В итоге я все равно умру. Вэй Усянь бросает на него острый взгляд, в котором остается что-то на дне, и выходит вперед, держа факел над головой. Это должно быть страшно — идти на смерть. Если бы Мэн Яо не готовился, он бы боялся. Но он прожил под Башней Кои и не жизнь вовсе, всего лишь умирал подольше. Морально разлагался, чтобы было проще. К чему теперь бояться неизбежного? Они проходят лестничный пролет. Никто не думает удерживать Мэн Яо, и это оправданно. То ли его собственная стража боится к нему прикасаться, то ли понимают — бежать ему больше некуда. Только обратно в темницу, но оттуда его слишком легко вытащить. Очень просто понять: это конец. Все. Последняя точка. Дальше не будет ничего. Мэн Яо заводят в его старые покои, и Вэй Усянь проходит с ним. Они молча оглядывают простые, но чистые одежды, разложенные на кровати. Рядом стоит бадья с еще теплой водой. Как это милосердно. Мэн Яо усмехается и начинает раздеваться. Вэй Усянь отворачивается. Молчаливыми стайками приходят слуги и помогают Мэн Яо привести себя в порядок. Вода долго смывает грязь с его кожи. Волосы расчесывают женские руки, силясь скрыть их ужасную судьбу. Мэн Яо откидывает голову и закрывает глаза. Ему так и хочется спросить, в конце концов, это ничего уже не изменит. — Лань Сичэнь прибыл? — Нет, — отвечает Вэй Усянь с тихим вздохом. — Значит, и он от меня отказался, — поджимая губы, произносит Мэн Яо. — Ему больно видеть тебя таким, — голос Вэй Усяня непривычно тревожен. — А мне больно так жить, — Мэн Яо осторожно пожимает плечами, по которым проходится шершавая губка. — Но разве кто-то из нас выбирал оказаться здесь и сейчас? — Ты всегда шел по этому пути. — Ну вот, — Мэн Яо встает и надевает ханьфу. — Это ты обо мне думаешь. — Неважно, — Вэй Усянь отворачивается. — Теперь это правда будет неважно. — Должно быть, — Мэн Яо позволяет слугам надеть на него обувь. — Будешь скучать? — Вряд ли, — честно говорит Вэй Усянь. — Мы не очень-то хорошо знакомы. — Твоя правда, — Мэн Яо вздыхает. — Ну… пока? Они выходят. Теперь уже вдвоем. Больше нет ни стражи, ни слуг, только отчаянное желание поскорее это закончить. На улице начинает слепить глаза, несмотря на погоду. Мэн Яо заставляет себя идти дальше с высоко поднятой головой. Он слышит шепот вокруг, и эти звуки окружают и оглушают его. И правда, последнее, что он увидит. Как же жаль, что так вышло. Вэй Усянь ведет его на эшафот. Мэн Яо уже задыхается, пока поднимается по ступеням. Он хочет сказать, что с него хватит, что пора уже все прекратить, но от вида петли перед своим лицом нельзя сказать ничего. Слов не осталось. Есть только липкий страх расстаться с жизнью. Казалось бы — все учел и просчитал, по-другому быть не может. Смирился. Похоронил самого себя в воспоминаниях. Вэй Усянь проходит за спину Мэн Яо и, кажется, все-таки надевает на себя маску торжества справедливости. Но лицо ему скрывать ни к чему — это одно зло побеждает другое. Шепот постепенно смолкает. Мэн Яо оглядывает ряды сидений. Лань Сичэня и правда нет: между Лань Ванцзи и Лань Цижэнем пустое место. Он и правда то ли отрекся окончательно, то ли просто закрылся от недоразумений. Ничего. Если Мэн Яо повезет, они еще увидятся во снах. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы свершить правосудие, — начинает Вэй Усянь. — Но сначала я все-таки спрошу. Цзинь Гуанъяо, ты признаешь свою вину за совершенные преступления против заклинателей? — Боюсь, что так, — он не хочет растягивать этот фарс. — Будет лучше, если мы сразу с этим покончим. — Ты так хочешь? — Вэй Усянь подходит к нему сбоку. — Разве тебе не нравилось жить, когда ты расправлялся над другими кланами и намеренно шел по темному пути? — Сейчас не хочется, — Мэн Яо кривится, когда слышит смешки. — Помолчи и дай мне умереть. — Но я же еще не закончил, — Вэй Усянь играет с ним. Ну конечно. — Есть здесь те, кто еще не высказал Цзинь Гуанъяо свои претензии? Может быть, мы должны казнить его дважды? Ему вторит поднявшийся ветер. Мэн Яо, забыв о болях в спине, стоит прямо и смотрит на них всех: им не будет мира. Найдут еще кого-нибудь, чтобы так же сильно желать ему смерти. Вэй Усянь бросает им вызов. И Мэн Яо тоже. Но ему уже почти все равно. Все равно Лань Сичэня здесь не будет. Тогда и мысли пусты. — Признаюсь, мне пришлось изучить множество книг, чтобы казнить Цзинь Гуанъяо по всем правилам, — Вэй Усянь усмехается в свой рукав. — И я вижу здесь много милых дам! Вы еще можете спасти своего верховного заклинателя, да-да. Я узнал, как… Кто-нибудь согласен выйти за него замуж? Сейчас, — брови Мэн Яо от удивления поднимаются выше, чем он бы хотел. — Если кто-то из вас согласится, то Цзинь Гуанъяо будет помилован. Ну, так кто согласен связать свою жизнь с ним? Только помните, что случилось с его бедной прошлой женой… вдруг вы тоже связаны кровными узами? По рядам заклинателей проходится оживление. Мэн Яо устало смотрит на них, зная: это тоже фарс. Вэй Усянь просто издевается. Несколько девушек переглядываются, но больше ничего не происходит. Но они зачем-то ждут, что кто-то может… да что за черт! Мэн Яо зло смотрит на Вэй Усяня. Тот поджимает губы, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Что ж… — Вэй Усянь еще раз оглядывает заклинателей. — Значит, никого. Он подводит Мэн Яо к деревянной скамье, и тот становится на нее. Веревка и правда длинная. Вэй Усянь надевает петлю на его шею и проверяет, хорошо ли она затянута. Мэн Яо смиренно закрывает глаза и ждет. Вот и все. Он даже не попрощался с Лань Сичэнем. Должно быть, тот и правда не хочет его видеть. Какая жалость. Вэй Усянь почему-то медлит. Весь мир замер в ожидании. Вот так и умрет Цзинь Гуанъяо. Вот так и умрут все его мечты об идеальной жизни. Ему уже поздно к чему-то стремиться. Все хорошо. Все кончается, и это правда. Вот и все. — Подождите! — слышит Мэн Яо и в удивлении распахивает глаза. Скамья опасно шатается под его ногами. Колени дрожат. Лань Сичэнь быстрым шагом пересекает ряды заклинателей, и никто ничего не говорит, пока он не достигает своего места. Мэн Яо смотрит на него во все глаза. Теперь он умрет, зная, что это видел Лань Сичэнь. Конечно, он бы предпочел не умирать, но можно представить, что это за правое дело, а между ними нет лжи и предательства. Может быть, когда-нибудь Лань Сичэнь простит его. — Если у нас новые зрители, — задумчиво тянет Вэй Усянь, — значит я могу еще раз задать свой вопрос. Согласен ли кто-то из присутствующих выйти замуж за Цзинь Гуанъяо, чтобы спасти его жизнь? И снова эта невыносимая тишина. Мэн Яо уже самому его жизнь не нужна, ну зачем?.. Только вот. Что-то идет не так, и Лань Сичэнь медленно встает, будто собираясь с духом. — Я согласен, — громко говорит он. — Я выйду замуж за Цзинь Гуанъяо, если это нужно, чтобы спасти его. — Цзэу-цзюнь? — в удивлении Вэй Усяня сочится притворство. — Разве вы не названные братья? Мне кажется, Цзинь Гуанъяо уже достаточно пострадал от истории с его сестрой. Мэн Яо давится воздухом. Что происходит? Он видит, как Лань Сичэнь идет к нему, и заклинатели расступаются. Хочется выйти ему навстречу, но веревка все еще обнимает горло. Мэн Яо остается стоять, чувствуя, что сил у него на этот фарс уже не осталось. — Я разорвал братские узы с ним, — совсем близко говорит Лань Сичэнь. Мэн Яо чувствует, что вот-вот расплачется. — Я готов выйти за него замуж, Вэй Усянь. — Вы не сможете разорвать этот брак, — предупреждает тот. — Вам придется заботиться о Цзинь Гуанъяо до самой его смерти. — Я знаю, — спокойно произносит Лань Сичэнь. — И я не откажусь от него. Вэй Усянь хватает Мэн Яо за руку и сдирает петлю с его шеи. В голове медленно начинает проясняться, пока Лань Сичэнь стоит напротив с едва заметным беспокойством в темных глазах. Хочется потерять сознание и не чувствовать чужих взглядов. — Ты готов еще больше испортить свою жизнь? — не удерживается Мэн Яо. — Не стоит. Не ради меня. Я и так… — Замолчи, — уверенно говорит Лань Сичэнь. — Вэй Ин, ты ведь должен поженить нас? — Верно, — он склоняет голову. — Но сейчас невозможно сделать три поклона. — Тогда поступим по-другому. Лань Сичэнь заводит руки за голову и развязывает свою лобную ленту. Он смотрит в глаза Мэн Яо, пока связывает их ладони. Его пальцы все такие же — длинные, уверенные. Красивые. С мозолями от игры. Мэн Яо никогда не думал, что сможет увидеть их так. Своя собственная изуродованная рука, связанная белым, выглядит еще более убого. — Цзэу-цзюнь уже выразил свои намерения, — начинает Вэй Усянь. — Но… Цзинь Гуанъяо, согласен ли ты стать мужем Лань Сичэня? Нужно отказаться. Сделать хоть что-то хорошее в этой жизни и просто умереть. Мэн Яо кажется, что он больше не выдержит этой хватки смерти на своей шее. Лучше с этим покончить. Ни к чему тревожить Лань Сичэня. Он и так сделал слишком много для него. — Я согласен, — вырывается у него. — Я всегда был согласен. Лань Сичэнь смотрит на Мэн Яо с изумлением, и тот неловко пожимает плечами, глядя на их связанные руки. Вэй Усянь кивает сам себе, и все становится на свои места. Ну конечно. Мэн Яо нервно усмехается. — Тогда брак должен быть скреплен поцелуем, — продолжает Вэй Усянь. Лань Сичэнь наклоняется к Мэн Яо и едва прикасается к его губам своими. Мэн Яо закрывает глаза и позволяет себе выдохнуть. — Я объявляю вас супругами, — тихо добавляет Вэй Усянь. — Вы можете покинуть эшафот. Лань Сичэнь почти незаметно кивает Мэн Яо и разматывает налобную ленту. Они уходят, держась за руки, под гробовую тишину вместо музыки. Мэн Яо трясет, но Лань Сичэнь держит его, не обращая внимание на все остальное. Позади остается Вэй Усянь, который теперь наконец-то может вздохнуть спокойно. Его план все-таки воплотился в жизнь.