ромашки

      солнечные лучи уходящего небесного светила заливают своим ярко-оранжевым, теплым светом поле, на котором от лёгкого дуновения ветерка едва-едва колыхаются травинки самых разных оттенков зелёного. то тут, то там выглядывают головки ромашек, приветливо машущих белыми лепестками и мигающих желтыми серединами, точно зовущих к себе ближе. совсем редкие перистые облака плывут по небу, быстро теряясь где-то за горизонтом, и самые первые звёзды уже рассыпались по медленно темнеющей глади, пока их бабушка-Луна медленно-медленно ковыляет к ним. кажется, будто все это — утопия, невозможный пейзаж, настолько сказочно и ярко все выглядит.       на небольшом кружочке примятой зелени сидит, поставив руки за спиной и вытянув ноги, юноша с бирюзовыми волосами, собранными в низкий хвост. несмотря на летнюю жару, на нем надет свитер, а где-то рядом лежит любимый теплый шарф, с которым не хочется расставаться даже на этот период. на лице Зонтика расцветает небольшая — буквально чуть приподнятые кончики,— но искренняя улыбка, когда на нос ему садится совсем маленькая голубоватая бабочка, которая уже через пару минут дёргает крылышками и улетает дальше. в голове возникает воспоминание о Куромаку, который как-то показывал одну из своих многочисленных коллекций. тогда король сказал, что есть несколько бабочек синих оттенков — голубянки, морфо аврора, морфо пеледиэс и, кажется, ещё какие-то, но валет не особо запомнил. эта на них не похожа совсем — слишком маленькая, да и нежного цвета, но все равно, по скромному мнению Зонта, очень и очень красивая.       мысль прерывается, когда одна из рук сама, незаметно для хозяина тянется к цветку, самому ближнему из всех, и максимально аккуратно ломает хрупкий на вид стебелёк. растение сопротивляется, отчаянно цепляется за свое место, но через несколько мгновений сдается, оказываясь в бледной ладони. юноша где-то слышал, что на ромашках гадают на "любит-не любит". не то чтобы он в это сильно верит — пусть Зонтик и частенько находится в своем небольшом мирке, но все же и там есть место элементарным законам логики,— однако ведь можно и попытаться? мало ли, что хорошего может рассказать. как раз и повод есть — юноша недавно заметил, как чудесна улыбка Феликса, его жесты поддержки и стремление к добру, хоть иногда и насильственным путем. ему кажется, что сердце каждый раз после очередного кульбита от какого-нибудь комплимента готовится выпрыгнуть из грудной клетки прямо в эти прекрасные руки, а из-за краснеющих от простых объятий щек скоро вспыхнет неукротимое пламя, который охватит всю Россию, а то и Вселенную. — как там?— тихо, едва слышно шепчет, словно боится спугнуть все волшебство момента, срывает один лепесток и бросает его на землю рядом, а после вновь и вновь повторяет этот жест, завороженно глядя на летящие вниз и покрывающие всю площадь рядом белые овальчики. иногда отрывается лишь часть, и тогда он запинается в своем шепоте, срывает остаток и лишь тогда продолжает. — любит, не любит, плюнет, поцелует, замуж возьмёт, в баню пошлет, любит, не любит, плюнет, поцелует, замуж возьмёт, в баню пошлет...— ещё несколько раз сказав эти же слова, валет замирает и даже перестает дышать. ему кажется, будто на миг грудную клетку сдавливает железным обручем, а после резко отпускает, давая сделать свободный вдох и совсем тихо рассмеяться. глядя на последний оставшийся белый бархатный лепесточек, Зонтик чувствует, как его пальцы начинают медленно подрагивать, а по лицу растекается уже знакомый жар. с каждой секундой этой продолжающейся магии улыбка становится все шире, а на душе — все легче и легче, словно все проблемы в один момент пропали. и совершенно все равно, что доверять какой-то там ромашке — бред и, как сказал бы Куромаку, "глупо на 99 процентов", все равно, что это все — просто в шутку, и не более того, потому что это даёт небольшую надежду,— любит. любит, любит, любит! — Зонтя!— с другого конца поля слышится знакомый голос, а Зонтик подскакивает на месте, все ещё находясь в лёгкой эйфории. юноша быстро срывает ещё несколько ромашек, создавая своеобразный небольшой букетик имысленно извиняясь перед цветами, сам не зная, за что. в голове, на задворках сознания проносится какая-то короткая мысль, но он не обращает на нее внимания, подхватывая шарф, и бежит, бежит, бежит. там уже стоит Феликс, золотистые волосы которого чуть растрепались от чего-то, и оглядывается по сторонам,— Зонтя! — Феликс!— трефовый чуть ли не напрыгивает на друга, заключая его в свои объятия и совершенно счастливо улыбаясь, пока червовый недоуменно смотрит. через некоторое время и у него расцветает яркая улыбка, однако Зонтик, уткнувшийся лицом ему в плечо, не замечает этого. крепко сжимая букет, чтобы не потерять его, он смеётся и все продолжает говорить,— Феликс, Феликс, Феликс, я так скучал! так скучал! я тебя так люблю, Феликс! — мы не виделись час,— Феликс давит смешки, а после аккуратно отстраняет от себя Зонта, глядя на его светящееся от какой-то неизвестной радости лицо. что-то внутри ёкает, и он легко качает головой без всякой укоризны, а после с нежностью треплет его по голове, — ох, Зонтик, я тебя тоже очень и очень люблю, счастье ты моё. — а... а я тебя не как друга,— все ещё с улыбкой, но чуть более неуверенно бормочет шестой, а после протягивает ромашки и смешно-смешно жмурится, словно хочет скрыться от этого всего. Феля молчит, берет его за щеки и целует сначала в одну, а потом в другую, и лишь после этого берет букет в руки и протягивает такой же. — а кто сказал, что я тебя как друга? — ч... что?— юноша приоткрывает один глаз, смотрит в неверии. ему кажется, что он неправильно расслышал или ещё что-то. может, у него и вовсе какие-нибудь галлюцинации из-за чрезмерной надежды на фоне ромашки, сказавшей, мол, он тебя на самом деле любит? — а кто сказал, что я тебя как друга?— повторяет. это действительно так, это действительно правда, это не просто что-то, что ему показалось и что тут же растворилось в воздухе воспоминанием. — значит... — конечно, конечно, мое счастье,— Феликс перестает сдерживаться, смеётся, трётся носом о нос Зонта и совершенно по-счастливому продолжает говорить, говорить и говорить,— я люблю тебя, люблю так сильно, как люблю добро, счастье, как цветы солнце! даже сильнее, во сто тысяч раз! потому что ты — мое самое настоящее счастье, которое дарит мне улыбки и тепло, вяжет шарфы и рисует самые красивые пейзажи, любит свитера и даже в жаркую погоду в них, и очень, очень боится, кажется, всего! и ты, именно ты — тот, кого я могу смело назвать радостью, ведь ты ее несёшь. — Феля...— Зонтик тихо всхлипывает, а после вновь обнимает червового, сжимая его футболку в руках. внутри растекается что-то приятно-теплое, словно от кружки выпитого чая или латте с корицей, и это что-то переполняет его, вырываясь наружу капельками солёной влаги, которые катятся вниз по щекам. это не от боли и не от страха, как обычно, а от безмерной радости,— рядом с тобой я чувствую себя в безопасности, так, словно могу больше, чем на самом деле. ты на самом деле являешься моим счастьем, моей крепостью и самой главной защитой от самого большого страха. — ну, ну, не плачь,— Феликс быстро утирает слезинки, снова улыбается ярко-ярко, словно зашедшее за горизонт солнце на секунду выглянуло обратно, и гладит по голове. Зонту кажется, словно он — уличный кот, на которого наконец кто-то обратил внимание и приласкал, давая то чувство дома, что для него оказалось давным-давно потерянным. и он улыбается в ответ так, как никогда — со слезами на глазах, но открыто, легко и до невероятного счастливо. — ты моё солнце. — ты моя луна.       "не соврала",— единственная мысль, что звучит в головах обоих, прежде чем юноши в обнимку возвращаются домой, держа в руках по букету ромашек.