дети леса

Великий Лес Рак’тики никогда не спал — лишь порой он мог позволить себе погрузиться в неглубокую предрассветную дрёму, но и тогда его дыхание оставалось всё таким же могучим. Лес стоял на этом месте тысячелетия, безмолвный и недвижимый, но такой живой, что казалось, можно услышать его сердцебиение. Рассветная серость залила комнату. Ëнбок высунул ступню из-под шкур, в которые он укутался на ночь — утренний холод цапнул голую беззащитную пятку, и она тут же исчезла в пушистом коконе, пахнущем выделанной кожей и солью. В последнее время он всё чаще просыпался раньше Венасе, разбуженный каким-то тревожным чувством. Он лежал не открывая глаз, слушая звуки леса, но всё казалось привычным. Дикая птица издала одинокий вскрик, зашуршала листва под чьими-то осторожными лапами, сдвинулся со скрежетом оживший камень. Ничего нового — ко всем этим звукам Ëнбок привык с самого детства. Если не лес, то что? Неужели источник этой тревоги прятался где-то в деревне? Ëнбок заворочался под одеялом, но потом затих, заслышав чьи-то далёкие голоса. Прислушался — голоса доносились из кухни. Значит, уже настало время готовить завтрак. Скоро и Ëнбоку придётся вставать, но одна мысль о том, чтобы выбраться из-под одеял, вызвала в нём страх. Рядом раздался тихий вздох, и Ëнбок наконец позволил себе вспомнить, где он находился. Их маленькая уютная хижина — два спальных места в одном углу, в другом — глубокая деревянная бочка с водой, где он умывался каждое утро. На стенах развешаны сушёные травы и цветы, поэтому в комнате всегда пахнет, словно у лекаря. На низкой деревянной скамье у окна сложены одежды — тёмная ткань перемежается кожаными ремнями и браслетами, украшенными костями и перьями. Прислоненный к скамье, темнеет двумя тугими линиями лук, рядом с ним — колчан со стрелами, для которых Ëнбок сам вытачивал наконечники. — Крольчонок, — позвал сонный голос, и Ëнбок инстинктивно потянулся ему навстречу. Тёплая ладонь легла ему на затылок, словно обняв, и Ëнбок, выдохнув, расслабился, обмяк, словно из его тела вышел весь воздух. — Ты совсем рано, — шепнули губы, щекотнув волосы у него на макушке. — Давай ещё поспим? Что-то было такое чудесное в этих словах — какое-то беспечное и детское, что Ëнбок сразу успокоился. Подполз поближе к пышущему теплом и спокойствием телу и нырнул под шкуры, заботливо приподнятые, чтобы впустить его. Внутри этого кокона было жарко — как-то так Ёнбок представлял себе внутренности дикой свиньи, жившей в Рак’тике. Венасе обняла Ёнбока за плечи, и тот прижался к её мягкой груди. Тревога, мучившая его в ночи, показалась пустяком, минутным наваждением, и Ёнбок заснул, убаюканный чужим дыханием. — Зря ты так не любишь свои волосы, — сказала Венасе, и хотя в её голосе не было осуждения, Ёнбок всё равно почувствовал себя неловко. Свои светлые волосы он не любил с самого детства — всем он походил на мать, и золотистыми глазами и веснушчатым носом, только волосы у неё были цвета тёмного дерева, а у Ёнбока они были желтоватыми, словно солома. — Мне твои больше нравятся, — тихо отозвался Ёнбок. Они сидели на кровати Ëнбока, сбив мохнатые шкуры в её изголовье. В комнате было ещё тепло после ванны, которую они приняли вместе с утра. Венасе насмешливо дёрнула его за чуть влажную прядь. — Все мы хотим того, чего у нас нет, да? — пробормотала Венасе себе под нос. Ëнбок только пожал плечами, хотя и знал, что ответа от него и не ждали. — Всё, не дёргайся, — сказала Венасе, опомнившись, и провела гребнем по Ëнбоковым волосам. Так ей нравилось его расчёсывать — она сама говорила, что это её любимое занятие на свете. Даже гребень она сама вырезала для Ëнбока из дерева и украсила узорами — луной с одной стороны и солнцем с другой. Гребень был подарком Ëнбоку в его десятую осень — тот год был тяжёлым для племени, но Венасе всё равно нашла время подготовить что-то специально для него. Так Ëнбоку и запомнился тот день — рыжевато-красный лес, склонивший к ним свои ветви, и улыбка Венасе, протягивающей ему перевязанный красной тесьмой свёрток. — Чего желаете? Хвост или косу? Или оставить распущенными? — она накрутила на палец тонкую прядку, ожидая его ответа. Ëнбок откинул голову назад, пытаясь разглядеть её лицо, но увидел лишь нежный округлый подбородок и вздёрнутый нос. — Сделай, как тебе нравится? — предложил Ëнбок. Венасе фыркнула и запустила пальцы в волосы у него на затылке. — Ты мне нравишься, — сказала она и легонько почесала его за ухом — Ëнбок аж прикрыл глаза от удовольствия. — Ты редко носишь волосы распущенными, а тебе так идёт. У меня чувство какое-то хорошее, словно сегодня праздник. Надо сделать тебя красивее всех, понял? Ëнбок засмеялся и послушно позволил Венасе и дальше возиться с его волосами. Он хотел рассказать ей про тревожившее его чувство, но Венасе была так рада новому дню, что Ëнбок передумал, чтобы не портить ей настроение. Незачем было думать о дурном — да и некогда. Венасе сходила на кухню и принесла им хлебных лепёшек и тарелку с жареными овощами. Вместе они пообедали, и хотя ели они в тишине, Ёнбоку было хорошо и спокойно. Было что-то особенно приятное в том, каким обычным был этот день — Ёнбок надеялся, что впереди их с Венасе ждало ещё много таких дней. После обеда Венасе уложила его вздремнуть, а сама ушла работать — последние несколько недель она помогала со строительством нового здания, куда должна была переехать их мастерская. Старое помещение было слишком маленьким, и уже не справлялось с нуждами племени. Порой и Ёнбок ходил с ней на стройку — таскал брёвна, счищал с них кору, перевязывал ветки в охапки хвороста, а потом относил их в хранилище, но сегодня воркование Венасе совсем его разморило. Он завернулся в шкуры, спрятав нос в жестковатый блестящий мех, и снова заснул — на этот раз блаженным, лишённых всяких тревог сном. Его разбудил чей-то далёкий удивлённый возглас. Он открыл глаза — небо в крошечном окошке напротив только-только тронуло персиковыми оттенками заката. Осень плавно катилась к своей середине, и темнеть начинало всё раньше. Венасе дома не было, и одного этого хватило, чтобы сердце Ёнбока сжалось в приступе паники. Он выкарабкался из постели, схватил с вешалки свою накидку и, закутавшись в неё, выскочил на улицу. Что-то случилось — эта мысль билась жилкой у него на виске. Казалось, их и без того оживлённая и многолюдная деревня побросала все свои дела и высыпала на улицы. Все дела оказались забыты — таз с бельём брошенный у крыльца, корзина с ягодами, так и не донесённая до кухни, оборвавшийся стук молота. Толпа стекалась в единый поток и неслась к площади, где племя проводило собрания (на которые Ёнбока не пускали ввиду его юного возраста) и большие праздники. Тогда Ёнбок впервые услышал этот странный новый голос — слишком низкий, слишком грубый, но, без сомнения, принадлежавший кому-то из Виер. Кто-то был там, на площади, окружённый взволнованной, радостной толпой, но Ёнбок не мог ничего увидеть за спинами взрослых. По лестнице он забрался на ярус выше и бросил взгляд вниз — там, в рыжем пламени первого факела, зажжённого в тот вечер, стояли четверо — невысокие, тонкие, в охотничьих одеждах и с луками за спинами, они могли бы сойти за членов их племени, если бы не были— Ёнбок никогда не видел их раньше, но знал, кем они были — всего пары упоминаний, оброненных во взрослых разговорах хватило, чтобы Ёнбок всё понял. Мужчины пришли в их деревню впервые за шестнадцать лет. Деревня праздновала. Ëнбок не понимал общей радости и веселья — это не было похоже на празднование конца лета, когда они просили богов о милостивой зиме, или пиршеств в честь удачной охоты. Что было в этих чужаках, что заставляло женщин смеяться и танцевать, словно перед богами. Ëнбок так и остался наблюдать за происходящим с верхнего яруса — долго не мог выцепить Венасе взглядом, но потом заметил знакомые черты в толпе. Она стояла совсем близко к мужчинам и что-то говорила одному из них. Ëнбок не видел её лица, потому что она стояла к нему спиной. Нельзя было ей с ними разговаривать! Ëнбок сам не знал, почему был так в этом уверен, просто «слушал своё сердце», как когда-то учила его Венасе. Он бросился вниз по бесконечным ступеням, протиснулся сквозь толпу, ведомый диким животным ужасом, пока наконец не разглядел перед собой смуглое плечо с хорошо знакомой татуировкой — одиноким крылом. — Мама… — позвал Ëнбок и сразу понял, что это было ошибкой. Венасе обернулась — бросила на него какой-то странный, почти виноватый взгляд и, нежно тронув его за кончик уха, сказала: — Иди погуляй, хорошо? Ëнбок не поверил её лёгкому тону и тихой улыбке, но послушно поплёлся прочь, то и дело бросая взгляды через плечо. Венасе вновь заговорила с одним из чужаков, тот слушал её внимательно, кивал в ответ, а потом, словно опомнившись, стянул с головы тюрбан — по блестящим, загорелым плечам рассыпались светлые пряди. Ëнбок побежал. Бросился к их хижине, словно спасаясь от погони, забрался на крышу, цепляясь за выступы на стене, и зарылся в опавшие листья. Закрыл глаза. Выдохнул, пытаясь унять ревущее сердце. Глаза жгло от слёз, и Ëнбок тихо захныкал, ткнувшись лицом в предплечье. Стало легче, словно со слезами из него выходил весь ужас сегодняшнего дня — странные чужаки, тихая холодность Венасе… Ëнбок затих — не заснул, а просто провалился в небытие, тихую и приятную пустоту, где не было вещей, способных его ранить. Сколько он так пролежал? Ëнбок не знал, но пришёл в себя он, когда уже совсем стемнело. Его разбудил стон — Ëнбок напрягся, прислушиваясь, пока не понял, что звук доносился из их хижины. Это был голос Венасе. Ëнбок тяжело сглотнул. Ей было больно. Надо было её спасти. Ëнбок должен был ей помочь. Он сжал в пальцах ножны с кинжалом, которые всегда носил у себя на поясе — подарок Венасе на его пятнадцатую осень. Защищай то, что тебе дорого, сказала она тогда, и сейчас Ëнбок обливался холодным потом от мысли, что ему нужно ворваться туда и защитить её от неведомой опасности. Прижавшись грудью к крыше, Ëнбок нашёл широкую трещину между кровлей и заглянул внутрь. В комнате было темно, только в дальнем углу горела одинокая свеча. Пришлось поёрзать, но Ëнбок разглядел широкую голую спину и водоворот тёмных и светлых волос, смешавшихся на постели Венасе. Ëнбок достал кинжал из ножен, сжал его в трясущихся пальцах. Венасе застонала, заметалась по постели, а потом Ëнбок увидел её лицо — всего на секунду, но из-за водопада волос мелькнула её блаженная, счастливая улыбка. Ëнбок спрятал кинжал в ножны. Его сердце билось так громко, что, казалось, Венасе точно должна была его услышать, но, наверное, с ужасом подумал Ëнбок, она просто не хотела его слышать. Ëнбок прижался щекой к деревянной кровле и затих. Сегодняшнее утро, полное солнца и тепла, теперь казалось бесконечно далёким. Под ним, в тёмной пахнущей травами хижине стонала Венасе — стонала не от боли, а от удовольствия. Ночью было холодно. Ëнбок свернулся клубком, пытаясь сохранить хоть немного тепла, и к утру его тело болезненно ныло. Он открыл глаза и сразу же наткнулся на чужой пристальный взгляд. С каким-то облегчением Ëнбок понял, что это не тот мужчина, с которым была Венасе. От мысли о ней вновь захотелось плакать. — Собирайся, — сказал чужак. У него были короткие тёмные волосы и тёмные глаза, в ушах — серьги с перьями. Он стоял, опустившись на одно колено, и разглядывал Ëнбока, и эти перья колыхались на ветру. — Мы уходим после обеда. — Куда? — растерянно спросил Ëнбок. Он совсем плохо соображал после сна на холоде. Мужчина посмотрел на него с жалостью — точно так же вчера смотрела на него Венасе. — Домой, — коротко ответил чужак и, поднявшись на ноги, спрыгнул с крыши. Ëнбок послушно поднялся, размял затёкшие конечности и поплёлся следом. Казалось, что мир неуловимо поменялся. Проходившие мимо женщины смотрели на него с любопытством. Венасе нигде не было — ни на кухне, где Ëнбока заставили позавтракать, ни в их хижине. Казалось, что даже воздух там стал каким-то другим после прошедшей ночи. Ëнбок не понимал, что ему нужно было взять с собой, поэтому он хватался за привычные, любимые вещи — кинжал, гребень, связка сушёных трав, которые должны были отгонять дурные сны, его любимая туника. Ëнбок присел на постели Венасе — она уже почти остыла после ночи. Ëнбок сгрёб в охапку шкуры, прижался к ним носом и вдохнул их запах, но сегодня он был неуловимо чужим, словно испорченным. Скрипнула дверь и на её пороге вновь возник тот чужак, который был с ним сегодня на крыше. — Пора, — бросил он, и Ëнбок на трясущихся ногах пошёл за ним, не смея ослушаться. Остальные чужаки ждали их на краю деревни — спокойные, серьёзные. Ëнбок боялся их, как не боялся монстров, которые водились в развалинах на краю леса. Не сразу Ëнбок заметил ещё одного — тонкую нервную фигуру, кутающуюся в плащ. Хёнджин был совсем бледный, с тёмными кругами под глазами, словно ему не удалось сегодня поспать. Он даже не поднял взгляда на Ëнбока — просто безучастно смотрел на свои ботинки. Несколько женщин наблюдали за ними издалека. Никто не подошёл, чтобы остановить их. Никто не подошёл попрощаться. Ёнбок с тоской смотрел на деревню, укрывшуюся между могучих ветвей. Тяжёлая рука легла ему на плечо и подтолкнула в сторону леса. Ёнбок сделал шаг вперёд и наконец понял — детство закончилось.