Дневник давно погибшего самурая

20.02.2021 (временя не установлено) Моё укрытие. Моя станция назначения. Мой новый день. Доброта его настоящего снова дает мне своё убежище, но совсем не на долго. Его покой и воля слишком быстро меня восстанавливают, чтобы долго там находиться и я знаю, чье-то одиночество меня опять ищет, чтобы позвать и увести за собой туда, где за чужими давно забытыми горизонтами, я в который раз попытаюсь всё исправить и кого-то спасти… 11 сентября 1973 год. Чили. Сантьяго. …под ногами хрустит битое стекло, я иду по коридорам президентского дворца, который только что был взять штурмом. Мрамор его полов, ступени лестниц обильно залиты кровью и тех, и других. Но никто не умирает. Уже никто. Все уже мертвы. Все убиты. Последним умер Альенде. Пытался покончить с собою. Не успел, его тоже убили. Помогли умереть на минуту раньше, чем он хотел. Но я пришёл не к нему. Голос ребёнка опять позвал меня, на этот раз голос мальчика. Он звал своего отца откуда-то с улицы. Звал не громко, терпеливо, долго… Я вышел на улицу окровавленного города, но меня никто не увидел. Не хотел увидеть… Перед моими глазами начали меняться улицы, проспекты, дома, словно не я шёл по ним, а они шли навстречу мне. Торопливо, быстро, даже поспешно, они как будто боялись, что я не успею к этому мальчику вовремя. Но они боялись не только этого, а и той охоты, которую устроила на их ещё вчера таких спокойных, мирных просторах сама смерть, которая сейчас искала любой повод, любую причину, чтобы кого-то забрать собой, кто оказывался опрометчиво рядом с ней в эти минуты. Время от времени я оглядывался в поисках этого мальчика, который всё никак не мог успокоиться и всё звал и звал своего отца, которого очень любил. Вскоре я нашёл его на одной из улиц, он стоял рядом с каким-то домом. У одного из его подъездов, но никого уже не звал, неподалеку от него стояла чёрная легковая машина, в которой убивали его отца. Он был известным журналистом, сторонником Альенде и только что сел по приглашению трёх военных в штатском, точнее одного из них, которого хорошо знал, они были соседями по дому. Им не дали времени даже на то, чтобы довезти его живым до участка, сказали всё сделать на месте, в машине, а потом вывезти за город на свалку и выкинуть там. Отец мальчика был сильным мужчиной, поэтому все окна в машине сразу же были забрызганы кровью от борьбы с ним. Он быстро всё понял и не хотел просто так сдаваться, он сопротивлялся им до последнего. Спасти его я уже не мог, а мальчика ещё мог. Он выбежал за отцом, когда тот уже сел в их машину. И мальчика это спасло. Занятые убийством его отца, схваткой с ним, никто из военных не заметил его через ветровое стекло, которое каким-то чудом ещё не было залито кровью. Я подошёл к мальчику в то мгновение, в тот самый момент, когда старший из убийц посмотрел в ветровое окно. Ему не нужны были свидетели этой казни, они убили бы без промедления этого мальчика, как лишнего ненужного для них свидетеля, но он его не увидел, я закрыл его своим телом и быстро повёл мальчика к подъезду. Через секунду и это ветровое стекло было залито кровью, словно отец ребёнка сделал последнее, что ещё мог сделать для него, укрыл, спрятал его последними остатками своей крови. Возвращая мальчика в квартиру, я вспоминал глаза, лицо того первого военного, кто был главным в той машине. Где-то я его уже видел. Его скуластое жесткое лицо, выбритое всегда до синевы и от этого постоянно воспаленное было как будто подпалено изнутри, каким-то огнём, который непрерывно подспудно бушевал в нём с самого раннего детства и который он давно перестал скрывать, как только устроился работать в органы государственной безопасности своей страны. Теперь этот огонь ему только помогал в его работе, в его делах ради страны. Этот огонь стал его призванием и теперь всегда давал ему возможность в рабочее время готовить то, что он называл про себя «черепаховым супом». Суть его приготовления заключалась в том, что он брал очередного посредственного, в чем-то заподозренного и вскрывал, разрушал его волю, его «панцирь» всеми подручными средствами, которые у него были, а у него их было, поверьте, великое множество, чтобы затем приготовить из его «мякоти», к которой он всегда добирался, как бы его новая «черепаха» не сопротивлялась этому, «вкусный суп» - дело. Таким вкусным он был у него всегда, потому что он был мастером по приготовлению таких блюд и равных ему в этом не было. Он был лучшим в своем управлении, за что его ценили и доверяли самых больших и толстых «черепах», чьи «панцири» мог вскрыть своей нечеловеческой жестокостью только он один. Редкими свободными вечерами он любил заходить на местный рыбный рынок и наблюдать, как торговцы за своими прилавками умело потрошат для своих покупателей только что выловленный товар. За этим занятием я его и заметил там за несколько дней до вышеописанных событий. Профессионально, мельком всматриваясь в лица редких прохожих в этот час он ходил между прилавками и останавливался рядом с очередным понравившимся ему, чтобы ещё раз понаблюдать за стремительными мастерскими движениями продавцов, которые за несколько секунд освобождали от панцирей, любой кожи и чешуи, любое тело животного или рыбы, пойманных в сеть или на крючок, при этом о чем-то своем думая, иногда чему-то улыбаясь, он каждый раз внезапно и страшно обнажал на секунду, как лезвие своего ножа, желтые прокуренные зубы. При этом, он домой никогда не торопился, семьи у него не было, а мать, давно болеющая онкологией, его всегда вгоняла в бессильную тоску оттого, что ничем не мог ей помочь. Мать он любил и она его тоже, но помочь друг другу они уже ничем не могли… Когда в первый раз увидел его на этом рынке, я уже появлялся в Сантьяго на кануне словно в предчувствии чего-то…Но ещё не знал, что очень скоро опять сюда вернусь ради того голоса. И вот я здесь, и все эти люди, встреченные мною сейчас в этом городе, сложились вдруг воедино в эту головоломку из сплетенных вместе судеб, созданных своими случайностями. Случайностями ли… И теперь я понял, уходя из квартиры этого мальчика, что нужно сделать до начала этих едва ли поправимых событий, чтобы хотя бы кого-то спасти перед этим военным переворотом, кто заслуживал этого, кого будут продолжать любить и после их смерти, даже если мне не удастся то, что я уже задумал. Для этого, как только вышел из подъезда этого дома, я нашел укромное место среди городских дворов, чтобы не шокировать своими преобразованиями случайных прохожих и вернул себя усилием воли (какой ценой вы уже знаете) на два дня назад этих уже известных событий, которые можно было ещё изменить. …я ждал. Вечер только начинался. Рынок в это время был уже полон людей. Они заходили сюда после работы, чтобы купить что-то свежего на ужин. И только что сюда зашли знакомый мне мальчик со своей матерью, молодой красивой женщиной, они начали ходить по рядам, что-то для себя выбирая. Через некоторое время у одного из прилавков они случайно столкнулись с уже знакомым мне мужчиной. Одного взгляда на него в этот момент было достаточно, чтобы понять – он давно и безнадежно влюблен в эту красивую женщину, в мать этого мальчика, и влюблен на самом деле ещё с ранней юности, когда они ещё были подростками. Но она…она же по едва мелькнувшим в её глаза страху и презрению, давно его боялась, живя по соседству, практически рядом всю жизнь, она прекрасно знала где он работает и чем занимается. Схватив ребёнка за руку, женщина быстро отошла от него, не то, что ни поздоровавшись, даже не взглянув больше в его сторону. Мужчина только улыбнулся ей в след в яростном бессилии, обнажая по привычке лезвия ножа из своих прокуренных зубов. Он уже всё знал про них, о её муже, о его будущем… В этот момент, на краю обочины, где обычно останавливались рейсовые автобусы, какая-то древняя старуха торговка выплеснула миску грязной воды, которая была жирная, как масло, от крови и чьих-то внутренностей. Женщина в это время что-то говорила мальчику, когда тот увидел на остановке в начале рынка отца. Он приехал с работы пораньше и ждал их. Мальчик радостно побежал к нему… Пора! Быстра уворачиваясь от идущих мне навстречу, я бросился к выходу с рынка. Я должен был успеть, должен был их спасти. В эту минуту будущий убийца его отца уже подходил к тому месту, где старуха вылила свои помои. Его правая нога уже сделала первый шаг по ним, когда мальчик, пробегая мимо, случайно толкнул его, даже не заметив этого. Он только смотрел на отца в этот момент, от неожиданности мужчина оглянулся и тут его нога поскользнулась… Последнее, что он увидел, так это то, как колесо огромного автобуса наезжает на его голову. За секунду до этого я успел схватить мальчика за руку и удержать иначе он бы полетел следом за мужчиной и тут же его отпустил. Все эти события произошли настолько быстро, настолько стремительно, что никто ничего не понял вокруг, даже мальчик, который продолжал бежать к своему отцу. Водитель автобуса даже не успел затормозить, он тоже ничего не увидел. Раздался отвратительный треск лопнувшей головы, но я успел закрыть собой ребёнка, чтобы его не испачкали страшные брызги. Через мгновение мальчик уже подбегал к отцу с радостным смехом, ещё немного и они были в объятиях друг друга… …было утро 10 сентября 1973 года. Я шёл по коридорам президентского дворца. За его их стенами слышались голоса людей, они ещё не знали, что это утро для них будет последним здесь, что завтра многие из них будут мертвы, но пока они были живы и это было главным, как и то, что завтра мальчик у того дома никого не будет больше звать, потому что его отец будет рядом с ним и никуда не уйдет. За ним не приедет в то утро, как и в следующее, как и в любое другое, та тёмная страшная машина, машина с его палачами… …она умирала, а сына рядом не было. Время от времени она его тихо звала, но ей никто не отвечал. Пустая квартира молчала, он не пришёл. Как это могло быть. Как же так, такого просто не может быть. Она его знает! Он её никогда не бросит! Никогда! Она своего сына знает. Он у нее был всегда таким заботливым, он обязательно сегодня придет. Обязательно! Сегодня ведь у неё последний день здесь. Она это знает… Она ещё раз тихо его позвала… Я открыл двери квартиры его ключами и быстро прошёл в её в комнату. Я опаздывал не по своей вине, и она тоже была ни в чем не виновата, он был таким, каким был…мы все разные и хорошие, и плохие. И теперь, когда его не стало, я должен был прийти вместо него, чтобы она ничего не узнала, не заметила и умерла спокойно. Все рано или поздно заслуживают любви, хотя бы самой малой, самой ничтожной её части. …рынок уже закрывался, когда я нашёл свою старушку, она, как всегда, что-то мыла в своей вечно грязной миске, так что жирной воды, жирной как масло, снова было достаточно, чтобы её, эту воду, где-то опять пролить, когда ничего другого не останется… Я тихо подошёл к ней и молча поцеловал её мокрые от воды руки. В ответ она мне только грустно улыбнулась. На прощание я крепко обнял старушку и ушёл из Сантьяго. Делать здесь больше было нечего. 23.02.2021 6:46 (время точное) Что же было дальше со мной? А дальше была встреча с теми, которых в святых книгах называют падшими, чья пища – страдания и боль живых, которых, эти живые, никогда не видят рядом с собой, иногда их близость ощущают, чувствуют наиболее проницательные, внимательные из них. Когда-то милосердие Бога сделало их практически никогда невидимыми для человеческих глаз, чтобы не ранить души людей их внешним видом, хотя на самом деле не в этом была главная причина их невидимости для них. Нет, их внешний вид действительно был настолько ужасен, что без содрогания на них невозможно было смотреть, но ужаснее всего было их внутреннее содержание, их естество, настолько тёмное, настолько чудовищное, что именно оно вызывало кошмар при их лицезрении. Концентрация зла, предельного, ничем не сдерживаемого изнутри была такой, что именно она вызывала физических ужас и отвращение к ним, а не их внешность, которая у многих напоминала обычную человеческую, но с такими излучениями не добра, не любви ко всему, что если бы обычным людям дали бы возможность хотя бы раз увидеть их перед собой воочию, то для них это было бы потрясением на всю оставшуюся жизнь от которого многие вряд ли бы отошли. Вот поэтому всё светлое, доброе в мире постоянно ограждает людей от лицезрения этих тёмных созданий на земле, многие из которых, к слову сказать, вполне комфортно живут рядом с живыми, питаясь их несветлыми энергиями, которые исходят от них вовремя каких-то критических жизненных ситуаций. Но сейчас не об этом речь, а о том, как же все начиналось на этот раз. А очень просто. Я подошёл к зеркалу в коридоре, чтобы вспомнить как я выгляжу на самом деле, но отражения своего я в нём уже не увидел, меня не было уже ни в этом коридоре, ни в этом доме… Я находился в рейсовом автобусе где-то в Югославии, где-то в конце восьмидесятых. Заканчивались, подходили к концу последние дни лета. На дворе стояла неимоверная сорокоградусная жара, а мы въезжали только на окраины Белграда. Я смотрел на людей, стоящих рядом со мной, в плотно набитом салоне, которых полуденное солнце словно выжигало изнутри, обливаясь потом, меня вдруг охватила тягучая пронзительная тоска, смешанная с тихим бессилием, понятным только мне, она все сильнее и сильнее охватывала меня своими невидимыми мучительными потоками. Как тонущий корабль, обреченный на гибель наш автобус плыл в мареве раскаленного воздуха, неминуемо приближаясь к своей последней остановке, о которой пока знал в этом салоне только я. Когда автобус доехал до пункта назначения, до своей конечной остановки в центре города и люди начали с облегчением его покидать, я о них уже всё знал и от этого мне становилось ещё печальнее, потому что многие из них должны будут скоро исчезнуть в пламени гражданской войны, которая придет в эту страну очень скоро и о которой они ещё ничего не знают, и о начале которой даже не подозревают. И наблюдая, как они выходят из автобуса, торопясь уйти подальше от него в спасительные для себя тени, по скорее спрятаться в них, мне казалось, что они уже начинают исчезать, растворяться в усталом от жары воздухе, словно репетируя свой окончательный уход из этого мира уже сейчас. Но благодаря невидимому никому все тому же милосердию, они об этом узнают только тогда, когда изменить ничего нельзя будет и останется им просто жить до тех пор, пока…пока их не станет. И глядя на них сейчас, постепенно исчезающих из моих глаз, я понимал, что в этом предстоящем порядке вещей я ничего изменить не смогу, как и сказать им об этом, но даже если бы я сказал им об этом, они все равно не поверят мне, поэтому всё должно было оставаться так, как есть. Просто летний жаркий день, просто остановившийся, приехавший к своей остановке автобус. Вот и всё. Из этого автобуса я выходил последним и усилием воли вышел не в югославскую жару, а в её зиму. Холодную и сырую. И сразу побежал по безлюдной дороге, ведущей к заброшенному железнодорожному переезду. Хорошо, что снега в эту зиму выпало мало и дорога была почти чистая от него. Бежалось легко. Где-то в километре отсюда, просто на рельсах, стоял обычный канцелярский стул с ещё живым человеком, он был сильно избит и крепко связан. Рядом стоял один из членов местной боснийской мафии и следил, чтобы он не пришёл в себя. В десяти метрах от них стояла машина, в которой находился ещё один бандит. Предстоящая казнь должна была снята быть на видеокамеру, которую тот, что сидел в машине, держал на коленях, до появления поезда оставалось минут пятнадцать-двадцать. Убийцы вели себя спокойно, они знали местность – пустынная, безлюдная, их вряд ли кто-то увидит, а если и увидит, то ничего никому не скажет. Местные хорошо знали, кто они и всегда обходили стороной, но даже если кто-то из них и увидел бы их сейчас там, то вряд ли до конца догадался бы, что на самом деле там происходит. Расправа, снятая на видеокамеру, была лишь так называемым жизненным фоном этих событий, его внешней картинкой, подкладкой, за которой умело скрывалось главное то, что оставалось за кадром, там за потусторонней чертой, никому не видимой, находились, застыв в напряженном ожидании, настоящее и главные любители ничем не прикрытых страданий. Это они, а не эти жалкие люди из местной мафии, присмотрели для себя этот железнодорожный переезд, чтобы не просто так в очередной раз разжечь для себя такой жестоко-волнующий их всегда «костёр страстей», чтобы как можно дольше погреться над ним, как можно дольше насладиться тёмными энергиями, которые будут от него, этого костра, исходить и которые они из людей помимо этого будут выдавливать, как из тюбиков, под разными поводами и предлогами. На этот раз, в этом случае, этот затерянный переезд давно заброшенный и забытый всеми, должен был послужить нерядовой «столовой» для них. Самые умные и дальновидные из падших, решили сделать из него, на будущее, некое подобие резервуара для так необходимых для их пропитания страданий. Для этого они провели ещё с полгода назад свою генеральную репетицию будущего события-спектакля, который вот-вот должен был обрести так называемую плотность, материальность совершенного, чтобы затем по законам своих демонических технологий, стать катализатором, своеобразным тёмный детонатором, ещё большего в разы злодеяния, которое заключалось в создании тут и сейчас, в виде будущего наезда поезда, не на этого жалкого, никчемного бандита, а на огромную фуру-трейлер с беженцами, которая должна была проехать здесь в будущем и чье точное время этого момента, эти тёмные твари, благодаря своим магическим, насквозь чёрным способностям, давно для себя вычислили, и для реализации всего этого зверского плана им теперь не хватало только одного – стремительно приближающегося поезда на этого бандита, без сознания сидящего сейчас на его пути. Я уже добегал до переезда, когда увидел наконец силуэты своих падших «друзей», которых вряд ли бы кто-то, кроме меня, увидел бы здесь. Они слишком хорошо умели прятать себя среди повседневности, чтобы их мог кто-то увидеть. Они стояли в отдалении от убийц, образуя своеобразное магическое оцепление вокруг них, чтобы никто не мог им помешать провести свой ритуал так называемый закраски кровью этой территории, этого места под предстоящее, будущее преступление. Заметив моё приближение, некоторые из них рванулись в бешенстве ко мне, чтобы как-то помешать. Но было уже поздно. Бандита в машине я нейтрализовал одним ударом в голову, со вторым завязалась короткая схватка. Скорый поезд был в сотни метрах от нас, когда я освободился и от второго убийцы, и за мгновения до столкновения успел связанного на стуле отшвырнуть ногой с путей на противоположную сторону от себя. Сам едва успел застыть в считаных сантиметрах от проносящихся вагонов. Моё обледенелое лицо почти касалось их холодной стали, мелькающей мимо меня. Что-то острое, торчащее из обшивки последнего вагона, едва не вырвало мне пол-лица, но в последние секунды я успел каким-то чудом отстраниться от него и острый металл только немного рассек мне лицо. Когда поезд, наконец-то, исчез вдали мои тёмные «друзья» в неописуемой ярости покинули это место, ставшее теперь абсолютно бесполезным для них, жалея только об одном, что так и не успели приблизиться ко мне, добраться до меня в последний момент, когда я только подбегал к месту предполагаемой казни. Приведя в чувство только что спасенного, я развязал и освободил его, после чего повёл по дороге к ближайшему населенному пункту. Его несостоявшиеся убийцы продолжали лежать в беспамятстве, там, где я их оставил. Через некоторое время нас подобрал местный житель, выехавший в это утро на работу. Что было потом? Больше ничего интересного. Я оставил его на пороге маленькой больницы, чтобы ему оказали первую медицинскую помощь. Он был сильно избит. А сам после этого вернулся туда, откуда пришёл.