Человек короля (2 том трилогии)

Глава 11 Возвращение короля Остаток ночи я мало спал и утром появился на работе с затуманенным взглядом и зевающим. Саймон, чье дежурство закончилось намного позже, удивился резкости демонстрируемого мной поведения, когда мы вместе трудились у печатного станка, помогая мастеру де Вре с сортировкой по ящичкам маленьких букв, раскладывая широкие листы бумаги, поднимая и опуская тяжелый полиграфический валик. Стоило нам сделать перерыв, чтобы пообедать, как, прежде чем мы зашли в зал для трапез, он отвел меня в сторонку. «Что тебя сегодня гложет? Раздражаешься, как Мюррей, когда ее летом укусила оса». У бедной Мюррей был тяжелый период, когда в пасть к ней залетела оса и укусила. Бедняга без устали царапала когтями раздувшуюся челюсть, пока из той не потекла кровь, и я был вынужден связать все ее четыре лапы веревкой, лишь бы прекратить раздирание морды до кожи. Сейчас мне хотелось бы также скрести только что укушенное и причиняющее боль место, воспалившееся после произнесенных Хью слов. Я рассказал Саймону, так кратко, как мог, произошедшее прошлой ночью. Он тоже ужаснулся, отвергнув слухи и назвав их ложью и клеветой, которым никогда не следует появляться при свете дня. Тем не менее, позднее мне случайно выпало услышать их пересказ в его исполнении подмастерью, не успели мы вернуться к работе, и я тут же пожалел, что вообще упомянул это при нем. Как бы то ни было, в точном соответствии с речью Хью, земля полнилась слухами, - пусть и без моей помощи. Ко времени следующего письма от Элис, слухи дошли до Миддлхэма, где она с Роджером осталась, составляя общество для Эда и королевы, тогда как король Ричард при первых мятежных волнениях выдвинулся в путь на юг. Ужас Элис перед чудовищными слухами и презрение к тем, кто мог распространять подобную ложь, словно прожигающая известь, сочились со слов, когда она рассказывала, в каком свете видится восстание далеко на севере. «Лондонцы не дураки. Очевидно, что они не верят в способность своего короля оказаться настолько безнравственным, если, как ты пишешь, сплотились для его защиты. То же самое происходит во всех остальных частях королевства. Крайне малое число людей поддерживает герцога Бекингема или этогоТюдора. Но сейчас я понимаю смысл случайно подслушенного мной разговора, случившегося несколько недель назад у герцогини Норфолк с леди Тирелл». Элис сразу перешла к нашему шифру, как делала всегда, когда рассказывала о слухах или о чем-то, что могло быть секретным. «Он касался вопроса, могли ли мальчиков перевезти из Тауэра. Полагаю, это было предпринято с целью вывести их из-под пристального внимания восставших и сочувствующих таковым, где братья находились, но, наверное, лишь ради обеспечения им безопасности. Что до герцога Бекингема, как Хранителя Тауэра…» Элис прервала дальнейшее изложение, словно оказывалась не в силах больше думать на эту тему, и переключилась к рассказу, как плохо почувствовала себя королева, как она встревожилась, как пришлось удерживать Ее Величество от следования за королем. Мастер Флит сказал, что король Ричард имел довольно причин для волнений и помимо безопасности жены. Лучшим для нее было остаться в Миддлхэме, среди самых верных их подданных. Однако, сам мастер Флит с остальными мужчинами замка немедленно сел на коня и отправился присоединяться к армии. Через несколько дней до нас с трудом дошли свежие новости о дальнейшем течении восстания. В то же самое время появилось известие, что всем нам необходимо находиться в режиме ожидания. Мастера Эшли снова вызвали на заседание городского Совета, а меня, тогда же, послали с поручением от мастера де Вре – собрать поставки из лавки на внутреннем дворе собора Святого Павла. Мой взгляд привлек плотный круг толпы, к самому краю которого я приник, прижимая к себе различные узлы и свертки, чтобы защитить те от посягательств карманных воров. По ступеням площадки под крестом Святого Павла поднялся глашатай и взметнул в воздух объявление. Под тяжелыми дождевыми каплями по бледной бумаге начали расползаться влажные потеки. Бодрящие золотые дни ранней осени уступили место печальному и промозглому сырому ноябрю. «Хвала Господу», - возвестил глашатай, когда в толпе утихли шепот и бормотание. «Да будет нам позволено принести Святой Деве благодарность за наше освобождение. Ибо с мятежом покончено». В воздух полетели приветствия, словно набирающие высоту полета голуби, тем не менее, множество народа зашикало на соседей, горячо желая без помех услышать дальнейшее. Глашатай должен был дожидаться перетекания волнения в стадию тишины. «Милостью Божьей и с помощью своих верных подданных наш господин король Ричард одержал над бунтовщиками победу. Даже сражения не потребовалось. При приближении монарха с армией люди, в страхе перед его правым делом, разбежались прочь, оставив главного мятежника и государственного изменника герцога Бекингема и союзников того по злым умыслам. Вышеозначенный герцог в свою очередь, будто низкий трус, бросился, переодевшись, в бега, но оказался взят в плен и привезен в Солсбери, дабы подвергнуться за предательство суду. В прошлое воскресенье, как и подобает осужденному изменнику, он был обезглавлен на рыночной площади». От произнесенного по толпе рябью пробежала дрожь, напомнившая холодный ветер, поднимающий в зимний день облетевшие листья. Глашатай немного подождал, прежде чем снова заговорить. «Его Милость Король объявляет, что ни один землевладелец, ни один общинник, взявшие оружие вместе с упомянутыми выше мятежниками, не должны пострадать от монаршего гнева. Напротив, все призываются выдать королевским порученцам тех высокорожденных бунтовщиков и предателей, которые до сих пор находятся на свободе. Поименно это: епископ Или и Солсбери», - из толпы собравшихся поднялся вздох, - «маркиз Дорсет», - стоящие передо мной два мужчины обменялись понимающими кивками, - «сэр Джон Фогг», - его король обнял в день принесения им присяги, - «сэр Джон Чейни, сэр Уильям Стонор, сэр Джордж Браун, сэр Джиль Доубени…» Список продолжился – неизвестными мне именами – рыцарей, поднявших оружие против своего короля в Уэльсе, в западных областях и в графствах к югу от Темзы. Последнее выступление произошло в замке Бодиам – в Кенте, в конце концов, взятом приступом герцогом Норфолком. Наряду с именами перечислялись суммы денег, следующих к выплате за пленение изменников, - тысяча марок за маркиза и епископов и по пяти сотен за каждого из рыцарей. По мере выслушивания я задавал себе вопросы, как подобные люди оказались способны нарушить клятву верности их королю, как в такие аферы могли впутаться лица духовного сана (хотя позже мне стало известно, - один из епископов был Вудвиллом, другой – являлся близким другом леди Стенли), и как удалось маркизу покинуть убежище в Вестминстере, где до сих пор отсиживалась его матушка, прежняя королева? Теперь я меньше удивлялся ее решению там остаться. Завершив свое унылое чтение, глашатай свернул объявление и спустился с подножия у креста. В толпе прекратили переговариваться и разошлись по насущным делам. В течение ближайших дней поток новостей, посвященных событиям в западных областях, усилился, оказавшись в степени зависимости от путешествия короля через Дорсет и Девон с целью восстановить там порядок и наградить сохранивших верность людей. Появились сообщения о нарастании числа казней, но их было намного меньше, нежели зачитанных глашатаем имен. Позже я услышал, что некоторые из виновных бежали с маркизом в Бретань, но других все равно простили, часто даже позволяя им оставить за собой принадлежавшие им земли и состояния. Еще позже простили даже маркиза, - но тут я сильно опережаю излагаемые события… Среди других знакомых имен упоминалось имя леди Стенли, а также имя ее сына, Генри Тюдора. На этот раз в слухах оказалась доля истины. В ближайшие к казни герцога Генри дни Тюдора видели рядом с побережьем Дорсета, потом отплывающим от Плимута во главе двух судов, укомплектованных находящимися на жалованьи герцога Бретани людьми. Получив известия о победе короля Ричарда, он поджал хвост и дал повод полагать, что собирается прокрасться назад – в свою берлогу в чужих краях. Следующее письмо Элис повествовало о разочаровании его матери, леди Стенли, о ее роли и расположении в самом центре восстания, о сети замыслов, выплетенной Бекингемом, епископоми, Тюдором и другими изгнанными на континент представителями приверженной ланкастерцам семьи почтенной дамы. «Nyrk r nzkty!( Что за ведьма!) И она же показала свою истинную окраску в процессе коронации. Тем не менее, король решал быть милостивым к ней. Земли леди Стенли подверглись конфискации, но, буквально, их просто передали ее супругу, оставшемуся верным монарху, несмотря на сплетенный с помощью жены заговор против того. В общем, не такое уж получилось серьезное наказание. Как сказала королева, королю необходимо удержать вокруг себя счастливыми и довольными людей, подобных лорду Стенли. Однако, она в связи с этим счастливой и довольной не выглядела. Если помнишь, лорд Стенли и его брат Уильям не всегда хранили верность королю Эдварду, пусть и были позже прощены. Ты знал? Как трудно должно быть находиться на троне, когда каждый рвется к власти и богатству. Почему они не способны просто жить в мире и наслаждаться спокойным существованием и приносимой им зажиточностью?» Пока я читал письмо, в мозгу всплыли слова Хью о том, что его дядя – человек лорда Стенли, а с ними – рассказанная мне Роджером много месяцев тому назад в Миддлхэме история – о казни по обвинению в государственной измене отца Хью. Я тоже изумился бесконечному желанию достичь власти – любой ценой. Две-три недели спустя, как раз накануне Рождества, по городу распространились слухи, что король возвращается из путешествия по стране через находящиеся на юге графства. Народ собрался посмотреть на монарха, когда тот будет въезжать в город по большому мосту в сопровождении мэра столицы, ее старейшин и наиболее уважаемых горожан, среди которых находился и мой господин. Все они были облачены в роскошные мантии малинового и лилового оттенков, создающих в этот мрачный и тоскливый день настоящий фейерверк цвета. В вышине, выделяясь на фоне бледно-голубого зимнего неба, реяли королевский стяг и знакомый штандарт с белым вепрем на поле темно-красного и синего цветов. Рядом сверкал серебряный лев герцога Норфолка. Позади высоко поднимающих ноги коней флагоносцев ехали Его Величество, как обычно, верхом на Шторме, старый герцог и возглавляющие замыкающих шествие дворян лорд Ловелл и мастер Рэтклиф. Я улизнул от исполнения своих обязанностей, лишь бы только увидеть прежнего господина, возвращающегося в его столицу после более чем четырехмесячного отсутствия. Не в силах пробиться сквозь толпу, я мог наблюдать исключительно издали. Но даже с расстояния многих ярдов (ярд -0,91 м – Е. Г.) внешнее изменение, по сравнению с тем, каким я застал его в последний раз, безошибочно бросалось в глаза. Король и герцог смеялись, разговаривая друг с другом, приподнимали головные уборы, приветствуя встречающих их горожан, прикасались к доспехам в области сердца, кланялись и махали рукой тем, кто к ним обращался из нависающих над мостовой фасадов домов, и залезали в свои карманные кошельки, раздавая на пути монеты просившим милостыню. Однако, лорд Ловелл и остальные дворяне свиты создавали впечатление сосредоточенной внимательности, их взгляды прощупывали толпу, словно они все еще опасались проблем, даже здесь, в этом оставшемся верном городе. Когда я двигался позади процессии маршировавших следом за дворянами солдат, мэр Лондона достиг ступеней церкви Святого Магнуса и, в ожидании почетных гостей, встал там со своими соратниками по Совету. Навстречу ему направился король, затем, на расстоянии шага или двух шагов, - герцог. Они приняли поклоны, дары, приветственные речи, потом обняли мэра и нескольких его спутников. Обернувшись, король произнес небольшую речь, адресованную собравшемуся множеству народа. Пусть я находился слишком далеко, чтобы услышать монаршее обращение, моя голова скоро зазвенела от гомона толпы, волнами докатывавшегося до меня, пока все окружающее пространство не оказалось омыто шумом. Я прижал ладони к ушам, чтобы заглушить звук, а король Ричард, тем временем, поднял руку в приветствии, после чего удалился, поглощенный недрами церкви и сопровождаемый следующим за ним потоком лилового и красного оттенков, выделяющих главенствующих в Лондоне лиц. Позднее мастер Эшли рассказал нам о благодарственной службе и великолепном пире, устроенном Советом с целью отпраздновать победоносное возвращение короля. Так началось радостное преддверие Рождественских дней, хотя с моей точки зрения, они чрезвычайно отличались от прошлогодних, когда я был гостем при дворе прежнего короля. Торжественность религиозных служб тесно переплелась с обычными празднованиями и подарками, для меня в основном ярким событием стала практика «дыма коромыслом» кануна Рождества. Мне доводилось слышать об этом в певческой школе при соборе Йорка, но, постоянно проживая дома и не являясь пансионером учебного заведения, я ни разу не принимал в празднике участия и не видел, ни как декан прислуживает за столом хористам и каноникам, ни других связанных с мероприятием обычаев. Поэтому, оказаться свидетелем облачения мастера Эшли в платье из грубой ткани и шапочку ученика, госпожи Эшли в фартук, завязываемый поверх самого старого из ее платьев, выноса ими обоими к столу подносов с мясом и напитками, поклонов, адресованных нам, мальчикам и ремесленникам, во время наливания эля, даже исполнения для нас песен в процессе застолья, заталкивания большого полена в камин и мытья опустошенных тарелок, - все это было в моих глазах удивительно. Такова была традиция, издавна прижившаяся в подобных хозяйствах города и его окрестностей, тем не менее, никогда не добиравшаяся до мест, где жил мой отец в своем доме в Йорке у заставы Стоунгейт. Эд также наслаждался незабвенными Святками, хотя и расстраивался, что матушка вынуждена была отправиться в Лондон, чтобы присоединиться к его батюшке, пусть и не взяв с собой сына. В многочисленных доброжелательных письмах он жаловался еще и на утрату общества Элис, вместе с королевой поехавшей на юг, но, все равно, наслаждался при этом ежедневными прогулками верхом в обществе Роджера и других пажей, вопреки снегу и предупреждениям, связанным с состоянием здоровья принца. В столице опять выпало небольшое количество снега, но в Миддлхэме, по словам Эда, с крыши конюшни в день рождения Иисуса свисали сосульки длиной в человеческую руку. Но одно письмо особенно переполнялось его искрящимся удовольствием. «Но самая моя грандиозная новость состоит, - сумеешь ли ты в это поверить? – в том, что у меня теперь есть собственный щенок! Роджер сказал, - отец чувствует себя виноватым, так как находится вдали от меня в нынешнее Рождество, и поэтому решил, - мне следует подарить щенка. Я совершенно не вдумываюсь в причину случившегося. Сэр Джеймс Тирелл, новый наставник пажей и оруженосцев, застал меня врасплох с щенком в канун Рождества. И появившееся из ниоткуда создание почти восполнило отсутствие рядом матушки и батюшки. Она прекрасна, Мэтт, - белая, как Флоретта или Тень. Я назвал ее «Белль» (Красавица), потому что по-французски это означает «прекрасная». При выходах мне приходится нести ее в камзоле точно также, как ты носил Мюррей, иначе я совсем потеряю щенка в снегу! В последние дни она устраивалась со мной рядом с тех самых пор, как я немного захворал, - ничего серьезного, просто простуда, подхваченная на одной из верховых прогулок (Fqq’v vgnn Oqvjgt! - Маме не проболтайся!). Уверен, скоро поправлюсь и, возможно, весной сумею поехать в Лондон, - нет сил дождаться, когда Белль встретится с Мюррей. Или же тебе удастся прибыть с матушкой и батюшкой, как только они вернутся сюда после весеннего закрытия парламентских заседаний? Почему ты до сих пор не являешься частью их свиты?» Однако, несмотря на жалобы Эда, я больше не принадлежал к его узкому семейному кругу и должен был со всей доступной мне бодростью принять это, вне зависимости, насколько одолевала меня тоска по обществу всех моих друзей. Прошло время. Все в государстве было тихо. Таким образом, 1483 год – бурный период трех королей и масштабного восстания – перещел в год 1484 от Рождества Христова.