The end

             Вечер пятницы был угрюм. Снейпу казалось, что он уже бесконечно долго блуждает по беспорядочно разбросанным улочкам, переулкам и проулкам оборотной стороны Лондона.       Лавки фруктовщиков, продающих жареную рыбу, мидии и картофель изрыгали отвратительный запах грязи, жира и кипящего масла, который смешивался со зловонием сточных канав, расположенных посреди улиц.       Низкие насупленные дома, казалось, в детстве перенесли водянку головного мозга. У них была наружность сумасшедшего; к тому же стены, выкрашенные в желтовато-красный цвет и во многих местах облупившиеся, придавали им вид больного, страдающего какой-то гадкой, омерзительной кожной болезнью. Эти отвратительные притоны словно предостерегали посетителей от хвори, процветавшей в их стенах и разлагавшей изнутри: в грязных окнах виднелись нарумяненные женщины в ярких платьях.       Борясь с неожиданным и резким желанием присоедениться к темным силуэтам, что смаковали приятные воды забвения, Снейп свернул на Ашфилд-стрит в ту пресную минуту, когда разразился дождь. Игнорируя непогоду, он направился к набережной.       У реки несколько cafû chantant сигналили красными неоновыми фонарями, и, проходя мимо, он чувствовал струи теплого спертого воздуха, отдающего алкоголем и табаком. Черные абрисы людей были словно рисованны углем в какой-то дешевой кинематографической ленте. Однако один силуэт… Снейп остановился, сраженный неожиданным видением. Но сомнений в его реальности быть не могло: он слишком хорошо помнил изгиб ее стана, овалы плеч, ее профиль и чувственные, но детские, резковатые движения.       И всё же она изменилась: волосы по-новому зачесаны, лицо как будто уменьшилось, побледнели веснушки, впали щёки, кожа утратила свой загар; она была в желтом кукольном пальто и низких сапожках; наверное, решила переждать ливень под козырьком cafû. А ещё она была откровенно брюхата. Ребенок Джеймса Поттера. Растущий и зреющий, будто вирус, будто проклятие. Паразит, вскормленный и взлелеянный её соками, пьющий кровь Лили, дышащий её дыханием, набухал у неё внутри, готовясь покинуть её чрево, будто пустую скорлупу яйца. После этого он останется живым доказательством полного, безраздельного слияния двух существ, одно из которых Снейп любил, а другое ненавидел. Появившись на свет, этот ребёнок унесёт с собой, вырвет вместе с кровью нечто важное и невосполнимое: обещание. Быть вместе несмотря ни на что. Быть единым целым. Не просто «в горе и в радости, в бедности и в богатстве…», не просто «пока смерть не разлучит нас» — а глубже, дольше и безвозвратно. Всегда. И теперь это обещание, эта улика вечности навсегда отдана другому. Больше чем измена. Предательство. Пренебрежительная ухмылка из-за закрывающейся двери. — Господи! — выдохнула она со всей полнотой изумления и радушия. — Сев!       Любопытно: хотя в сущности её красота увяла, Снейпу стало ясно только тепер, как она похожа — как всегда была похожа на рыжеватую Венеру Боттичелли — тот же мягкий нос и та же дымчатая прелесть.       В смятение она говорила какой-то вздор. Снейп наконец вник в её свободно полившуюся речь. У них с Джеймсом, оказывается, было полное супружеское счастье и всё такое. А он, Северус, конечно, не в счёт и никогда не был?       Но ее речь вдруг оборвалась на полуслове и некоторое время она смотрела на него, будто только сейчас осознав неслыханный и, пожалуй, довольно нудный, сложный и никому не нужный факт, что стоявший рядом с ней чуждый всему, худой, слабого здоровья молодой человек в черных обветшалых одеждах когда-то боготворил каждую клетку её тела. В ярких зелёных глазах их бледный детский роман был на мгновение отражён, взвешен и, казалось, отвергнут, как скучный вечер в гостях, как в пасмурный день пикник, на который явились только самые неинтересные люди, как надоевшее упражнение, как корка засохшей грязи, приставшая к её детству. — Слушай, — сказала она, склонив набок голову, — Слушай, ты не будешь начинать всё это снова. — Очень даже буду, — ответил Снейп, и в продолжение минуты они смотрели друг на дружку, ощетинившись, словно в лучшие дни вновь повздорившие из-за какой-то нелепицы.       Как умная девочка, она первая овладела собой. Попросила его не говорить глупостей. Что прошло, то прошло. — Ты повзрослела, поумнела и погрустнела. Обычная лестница из трех ступенек, — констатировал Северус. Потому что было до невозможности горько, что вздорная, своенравная девчонка, воображающая себя Кэтрин Эрншо, сейчас напоминала позабытую всеми, потускневшую marionette.       Она опустила голову, тряхнув всё столь же рыжими волосами — волосами цвета опавших листьев, в которых причудливо и необычно сливались золото, огонь, солнце — и прикусила губу. — Прошу тебя, Сев, не стоит!.. — в отчаянии заломила руки. Лили уже и забыла, что стоит оказаться рядом с Северусом — и попадаешь в параллельный мир. Как с солнечной детской площадки в хмурый Тупик прядильщика. Тут же появляются какие-то странные мысли, тени и недомолвки. — Бог мой! Ну зачем?! Вот зачем, а? — Не рада видеть меня? — усмехнулся он.       Не рада? И рада и несчастна.       Потому что Северус Снейп — её персональный демон, её вечное искушение, её вечная боль и погибель, её наваждение. Странным мрачный мальчишка, однажды подаривший сказку. Что бы не происходило в её жизни, Северус, так или иначе, оставался отправной точкой и мерилом. — Бог мой! — вновь воскликнула она. — Ну что ты, право, — Северус запустил руку в ее волосы и легко притянул к себе. — Не замёрзла? Ах, ну ты плакать решила? Знаешь ведь, что я этого не терплю, — он подхватил и растер меж пальцев соскользнувшую с её щеки слезу. — Любишь меня?       Она вздрогнула и едва не отпрятнула, но Снейп удержал ее запястье. Он глядел и не мог наглядеться, и знал — столь же твёрдо, как то, что умрёт, — что люблит её больше всего, что когда-либо видел или мог вообразить на этом свете или мечтал увидеть на том. От неё прежней оставалось лишь легчайшее фиалковое веяние, листопадное эхо; эхо на краю красного оврага, с далёким лесом под белесым небом, с бурыми листьями, запрудившими ручей, с одним последним сверчком в бескрайнем вересковом поле… И все же это была она. — Любовь прошла, Северус! – с искривленною улыбкой пролепетала Лили, понимая, что придется поддаться этому наваждению в последний раз, – но дорого до боли мне то, что прошло — помни это навек. Но теперь, на одну минутку, пусть будет то, что могло бы быть. И ты, верно, теперь любишь другую, и я другого люблю, а все-таки тебя вечно буду любить, а ты — меня. Слышишь, люби меня, всю свою жизнь люби! – воскликнула она с каким-то почти угрожающим дрожанием в голосе. — Да, жизнь — серия комических номеров. Сложно сказать так, чтобы не покривить душой, но я попробую. Ты знаешь, что я ждала тебя, именно тебя, ведь я никогда этого не скрывала. Я ждала. Ты не пришёл. А Джеймс?.. Он просто держал меня за руку, не давая сорваться в беспросветный мрак. Он заставил меня жить дальше вопреки всему, пусть даже и через боль. Что я чувствую, когда он обнимает меня? Чувствую, как его сердце бьётся, не желая сдаваться. Что чувствую, когда он целует меня? Чувствую его страх перед тьмой, готовой завладеть моей душой и силу его любви ко мне – любви, похожей на свечу, тонкую, но горячую, обнимающую меня охранным кругом света. Чувствую, что не имею права умирать, пока моя жизнь хоть что-то значит для него. Любовь Джеймса для меня то же самое, что песня Орфея для Эвридики – я вышла на её зов из Царства Мёртвых и теперь принадлежу ему по всем законам Земли и Неба. Маленькая девочка в моём сердце навсегда останется с тобой, Северус Снейп, но женщиной меня сделал Джеймс Поттер. А ты выбрал свой путь.       Она попыталась вырваться, но Снейп только сильнее зжал ее запястье. — Ну что ты? Какой путь?! — Давай без лицемерия, Сев! Ты всегда отвергал меня и стыдился перед друзьями... Я для тебя как постыдная страсть. Твоя дуальность отвратительна. Она приносит разрушение — деструктивное, безнравственное и пугающее. Мне мерзко наблюдать за этим. — Что за вздор, Лил? — Конечно, вздор, Северус. Все, что бы я не говорила, всегда было для тебя вздором и глупостью; как я могла забыть?       Он наконец отпустил ее — Лили теперь отступила и отчего-то жалостливо глядела на него исподлобья. — Я скажу тебе сейчас кое-что, Северус. Можешь смеяться, но я таки скажу, и это будет последними моими словами тебе, потому что нам лучше не видеться. Так вот: я чувствую, что непременно должно что-то случится. И это чувство преследуют меня уже месяц. А теперь я встретила тебя и мне воображается, что над тобой нависла чья-то злая воля. Но молю тебя лишь об одном: у тебя и так натура темная, не губи ее вконец. Я слишком хорошо знаю твои тяги. Влезешь в эту игру — тебя используют и уничтожат. Запомни мои слова.       Лили замолкла на мгновение, смотря на него внимательно. Её глаза наконец утратили влажный блеск и приобрели серьезность. Но она резко отвернулась и произнесла, небрежно поправляя ремешок сумки: — Не будем больше переливать из пустого в порожнее. Все, что можно было сказать друг другу, мы давно, давно уже сказали. Теперь прости: уже девять, дождь утих и меня ждёт Мэри... — Постой, Лил!.. — Северус! Мы из разных миров. Я задыхаюсь в твоем, а тебе не по душе мой. Я молю бога лишь о том, чтобы в Англию вновь вернулся мирный уклад и все раздоры прекратились. Я жить хочу! И ты живи, люби, твори — ты невероятно талантлив и у тебя большое будущее — я знаю это и всегда знала. Но мне все твои порывы в задворки мира, особенно сейчас, в эти неспокойные времена, чужды. Для меня счастье в простых вещах. Прощай, Северус.       Она наклонилась и едва весомо коснулась губами его щеки; развернулась и пошла по ярко освещенной мокрой набережной прочь от Северуса, шелковисто поблескивая в его влажной сетчатке, пока вовсе не растворилась в вечерней дымке, словно в дешёвой мелодраме — не хватало лишь медленно проявляющегося желтого «The end».       А ему сил не хватило вернуть ее, остановить, доказать что-то, признать, покориться, вымолить возможность хоть изредка видеть. Он остался стоять, бездумно глядя ей вслед, — и последний блик солнечного света в его жизни исчез теперь навсегда.