реакционер

«…февраль 1920 г. поселок остался позади; я шел, проваливаясь по колено в рыхлый, не тронутый еще плотной коркой наста, снег. впереди виднелись зыбкие тонкокостые очертания леса, похожие на угольные росчерки на неплотной бумаге. слева от перелеска маячил хрупкий изгиб реки, за ней, на возвышенности, устремлялся в мерзлое небо шпиль деревянной церкви — давно позабытой, за ненадобностью заброшенной. печальный темный силуэт восьмерика на фоне низких облаков вселял в сердце мое печаль — будто вместе с этим маленьким храмом, затерявшимся где-то в таежных переселках, умирало на моих глазах что-то еще, большое и печальное, как глаза, какие бывают у собаки, когда уходишь, оставляя ее на привязи. я остановился, чтобы перевести дыхание. рана на боку саднила — я безуспешно пытался зажать ее немеющими пальцами уцелевшей руки. кисть другой была раздроблена — я не желал даже и смотреть на нее лишний раз. я остался один — нас гнали безжалостно в течение почти что трех суток и оставили лишь у края полузаброшенного поселка. мало что осталось в напоминание о прежних его обитателях: почерневшие домишки изрядно покосились, местами проваливаясь к земле; тут и там из снега выглядывали угловатые остовы оконных рам, заборов, лестниц. я бежал и думал, как встанет на месте этого поселка что-то новое, могучее и громоздкое, навсегда уже лишенное той чистоты и нежной искренности. позади, вдоль вереницы моих следов, тянулась за мной алая кровавая дорожка, похожая на мерзлые ягоды брусники. я вдохул глубоко колючий воздух — подумал, если ночью будет снегопад, так к утру след припорошит снегом, и совсем уже не будет ясно, был ли кто здесь, шел ли прочь от деревни, или все это — уже пережитки, легенды, истории… побрел дальше. хорошо, думал, если до темноты до церкви доберусь. заплутать-то оно не страшно, негде плутать уже, а вот если берег в сумерках не заметить, провалиться… впрочем, мне уж все одно. шел наугад — на глаза начала наворачиваться пелена, смахнуть которую не было уже никаких сил. обошел отчего-то не опавшую до сих пор одинокую рябину на берегу — яркие ягоды висели плотными, тяжелыми, пусть и слегка сморщенными гроздьями, клонившими к белому ковру земли молодые гибкие ветви. очего-то накатила злость на эти красные ягоды, на капли крови на снегу, я хотел было со злости тряхнуть эту рябину, чтобы с нее все плоды попалали, да успокоился. разве виновата она, что растут на нец только такие, и никакие больше ягоды? речушку я перешел по шатким деревянным мосткам, придерживаясь за тонкие, скользкие от инея перила. держать руку на ране не было уже никакого смысла; боль почти не чувствовалась, кровь медленно застывала на одежде ржавой заскорузлой коркой — я глянул на нее единожды, у самого основания пригорка. с глупости подумал: «не вымоется…» и едва ли не расхохотался. да… не вымоется долго еще… поднимался на пригорок я тяжело, почти уже ползком, соскальзывая и спотыкаясь, но даже с земли видел острый шпиль и надломившийся крест на его вершине. добравшись, наконец, долго дышал, потом сделал к гниющему крыльцу несколько шагов, да так и не дошел, упал на спину и понял, что не встану уже. в высоком монолитном небе не было солнца, я смотрел перед собой, не в силах ничего поделать. — господи, — прошептал я. простоволосая босая девушка в белой сорочке опустилась рядом со мной на колени и бледными холодными губами осторожно поцеловала меня в лоб…»