Бес человеческий

      Глаза разлепились — не сразу. Ваня пытается приподняться, но голову резанула острая боль. Он зажмурился, проморгался и повернул голову в сторону. Из окна в комнату льётся нежный утренний свет. Он в своей квартире. Дома. Он живой. — Опомнился, наконец? — в комнате деловито появляется Даша. Прежняя Даша — тихая, излучающая могучую волну спокойствия, с пронзительно ясными глазами и немым упреком на ветреных губах. — Что произошло? — спрашивает Ваня. Он и правда не понимает… Он же умер. Как же так, что он здесь — живой и невредимый? — На дне рождении кое-кого разнесло, — вводят его в курс дела, — Шатался где-то пол ночи, пришел под утро. Вань, я всё понимаю, но, если честно, я уже устала от твоих выходок. Шатов помолчал. Щипнул себя за руку. На всякий случай. — Так значит, это всё было сном, — вздох облегчения сорвался с губ, — Или привиделось. Он впервые за долгое время улыбается. Несмело тянется робкая улыбка. На душе становится легко-легко, будто за спиной отрасли пушистые, перистые крылья. Взгляд натыкается на окно. На небе сияет радуга. Ваня любуется. Ваня встает, плетется неверными шагами к окну, совершенно по-идиотски прижимается носом к стеклу и тихо смеется. «Я свободен, я прощен, я живой, все позади».». Даша смотрит на него как на последнего придурка. — Я пойду принесу тебе лекарство, — сообщает она, с сомнением посматривая на прилипнувшего к окну брата. Улыбка у него была чуть ли не блаженная. На кухне Даша наливает воду в стакан, отточенным движением сгребает аптечку в сторону. В зеркале напротив мигает зелёный луч, девушка поднимает глаза и смотрит на мутную зеркальную поверхность. Наконец, в нём появляется голова, появляются руки в чёрных перчатках, чётче становятся змеиные глаза. — Ну что? — бросает Верховенский. — Ни о чём не подозревает. — Отлично, — он потирает руки и улыбается, — Теперь, милая, просто закончи наш план. Я же говорил, что заберу его жизнь, значит, заберу. Его змеиные глаза впиваются в Дашу с таким вниманием, что любой бы задрожал. Но она остаётся непоколебимо спокойной. Она должна пойти на это. А потом она спустится к ним и поможет им, так, как нужно. Им не придётся нести свой крест в одиночку. Дарья готова пойти и на эту жертву. Ее рука сыпет слишком много снотворного. Шатов не проснётся. Он умрёт спокойной, тихой смертью, с той же счастливой улыбкой на губах. А Даша за них всё искупит — за двоих искупит. — Жалкое это было зрелище, — морщится тем временем Верховенский, пока она занята делом, — Пожалели его там. Прощение ему подарили! Гадость. Видите ли, попросил он за других. А нам теперь надо, голубушка, нового царевича искать. Ты не торопись, не торопись. Вот так. Правильно. Даша берет стакан в руку и идёт в комнату. Верховенский за ее спиной злорадно ухмыляется. От него не так просто уйти. Проще было не совершать эту ошибку. — Ваня, брат мой, — Шатова останавливается на пороге с самой нежной своей улыбкой. Ваня ни о чем не подозревает. По-прежнему счастливый, по-детски растерянный, игнорирует сильную головную боль. — Я принесла тебе лекарство. Это тебе поможет, так станет лучше. Обещаю.