Холодные

К нам в пехтуру одного, было, приписали временно, на последнем году войны. Из наёмников, ясное дело. Эти-то нелюди честными добровольцами считай не бывали, всё за деньги только, и особыми отрядами. Этот из своей группы один остался, его и сунули к нам. Ванька Молот. То есть как уж его там на самом деле звали, я и тогда не запомнил, а теперь и подавно не скажу. Окликали так, Ванькой, вроде по созвучию. Ему это всё равно было. А Молот - так ведь он среди своих был кузнечным подмастерьем, вот и пристало прозвище. Что сказать, в общем держался тихо, а с врагом дрался страшно. И всё своими кривыми железяками. Позапрошлый век. Наш-то, Сергей Ефимович, однажды этому Ваньке и говорит: "И чего вы, дурни, всё винтовками брезгуете? Не зря говорят, из орка стрелок - что из говна пуля". Ванька Молот тогда как раз сидел, ятаган оселочком точил, как дед косу. Оскалился - это у него вроде за улыбку сходило - и Сергей Ефимычу отвечает, таким смирным голосом: "А как же, ваш большой генерал старинных лет сам говорил: пуля дура, штык молодец. Так наверное сболтнул большой генерал не подумав, а, Сергей Ефимович?". Сергей Ефимович хмыкнул, да видно зацепило его под мякотку. "Одно дело штык, а у вас и оружие подлой формы - вон мечи с уголком, ножи кривые". И верно, нож-то орочий сам вроде серпа, да ятаган с углом-жалом: без привычки хрен разбери-поймёшь, по какой траектории пырнёт. Ванька и на это не смолчал: "А для нас дикИх, - говорит, - винтовка и есть подлая. И лук, и самострел, и всякая аркебуза (ишь слово-то какое - аркебу-уза)! Издали убивать, - говорит, - это для охоты сгодится. Не для войны". Посмотрел скромницей и тихо так: "Та-арищь командир, я людей воевать не учу, ремеслу от своих перенял, не людям меня переучивать". И нахальство, а мирно так сказал, мягенько... Ефимыч плюнул и отступился. Дрался-то Ванька как чёрт. Ваньку Молота мы не любили. Наёмник. И среди людей вот как хер на лбу. Глаза мозолил. Ладно морда, к морде привыкнуть можно. Трудно сказать... да только он там как дома был. Вот что злило. Ему что окоп, что землянка, что лес, что поле, что тишь, что бомбёжка, что деревня, до последнего человека выжженная - ему будто везде ровно было. Где бы ни пришлось на ночлег устраиваться - везде он спал, как у мамки на простынях. Изредка только матюгался по-своему: горат-нэнэ, горат-нэнэ, а вообще ничем его не пронять было. Злил. Напрямую, конечно, никто из наших его не задирал, а с подначек Ваньке хоть бы хны. Дружбы с ним никто не заводил, ясное дело. Нам - война проклятая... да чего там, сейчас много пишут уже, чего там бывало... а ему - "ремесло". Тьфу... И меня он злил. Не нарочно, сам собой. И что дрался Ванька Молот зверем, и что страху не показывал, и что наёмник, и что железяками этими... что тут скажешь. Одно слово - нелюдь. И ведь нескладный он был. Не то слово - нескладный, а как сказать? Рожа страшная, а глазища как у джиганочки, чёрные, блестят. Реснички тоже чёрные, тяжёлые, будто углём крашеные. Ручищи самые пролетарские, жилки вот так наружу, а в поясе тонкий, гибкий, вот как Оля-гимнастка с родного двора. Врага бьёт - такое до сих пор ни в одном фильме не покажут... я-то думал, что пообвыкся, но как в первый раз это увидел - чуть сам не обделался, жуть. И притом ходил, зараза, эдак враскачку, будто всё сплясать собирается. Противно. На первых днях, как его к нам определили, напугал меня Ванька Молот до чёрта. Не в бою ещё. До того дело было. Со снабжением тогда не то чтобы вовсе швах был, но так... я тогда всё время голодный ходил. Ума хватало помалкивать, но есть хотелось страшно. И тут подходит этот нелюдь, здоровенный, выше меня головы на полторы, со своими железяками. И суёт мне горбушку. "На. Я не хочу. А тебе жрать надо. Ты сопляк ещё малой, расти будешь". Тут меня до кишок захолонуло. Ведь действительно я себе два года приврал, чтобы в добровольцы-то взяли. Откуда он узнал? Нюхом чуял? Или что? А Ванька Молот ещё смотрит на меня сверху вниз своими джиганочьими глазищами, как будто всё-всё понимает, и шёпотом так: "Не ссы, человек, я никому не скажу". Как злило меня, что я горбушку эту взял. И эту, и следующие. Другие-то он мне уже в руки не совал, а так - пройдёт мимо да оставит, как выронит. Надо же так молчком над человеком издеваться... Имя моё тоже однажды обсмеял тишком. "Эх вы, люди: царей своих в расход пустили, и богов туда же, а тебя пацана целиком зовут "Богов Подарок - Царский сын"? Откуда и нахватался такого. Потом, правда, сказал, что Фёдор Василич - хорошее и звучное имя, не хуже их орчанских кличек. Вот вроде и не плохой он был так-то, этот орк Ванька. Подлого ничего не делал - или по крайней мере мы о том ничего не знали. И отвага в нём была прямо нечеловеческая. И раны, когда пришлось, штопал не хуже медика... а всё одно не любили его, сторонились как-то. Жуть от него пробирала. Но отвага отвагой, а был один случай, когда и Ванька Молот испугался. Никто сейчас-то уже не поверит. Скажете - байки травит старый дед, вконец заврался или умом тронулся, но теперь можно и рассказать. Верить или нет - ваше дело. Отбили мы тогда деревеньку Красную, то, что от неё осталось, а осталось-то, прямо скажу, не густо. Убитыми потеряли четверых. И два ещё товарища пропали, как в воду канули. Озимов Митрий и Алёша Стынин. Дезертировать не могли, нет, не такие они были люди, а где им потеряться, деревенька-то как блин, вся на виду... Тогда Ванька Молот чего-то заволновался. Хотя кто они ему, Алёшка с Митрием - ни друзья, ни приятели... Всё принюхивался, как псина, но тоже понять ничего не мог. Осень была ещё сухая, тёплая, но темнело рано. Даже теперь тяжело рассказывать. Полвека прошло, а тяжело рассказывать. Стемнело-то ещё не совсем. И вдруг - идут. Из-за гумна, идут наши Стынин и Озимов, только сами не свои - будто контуженные. Я тогда и обрадоваться не успел. Я мельком увидел только. И такой страх на меня навалился. Хрен пойми почему. Никто толком не успел понять... Сергей Ефимыч их окликнул, как положено - молчат, идут прямо к нам. Помню, и Ваньку Молота аж затрясло. Матюгнулся своим "горат нэнэ" и как кинулся. Никто и опомниться не успел. Озимову голову снёс своим ятаганом, Алёшу наискосок от плеча рубанул, почти что надвое. Железяку бросил. Каким чудом его там сразу не пристрелили, как бешеную собаку, я не знаю. Поворачивается к нам - руки кверху, глаза от страха на полморды сделались. Кричит: "Холодные! Они холодные"! Может, самый страх-то в том и был, что Ванька Молот испугался. Он ведь никогда... Что дальше было, невмоготу и рассказывать. А только они и правда уже были холодные. И кровь из них не шла. У Митрия напротив сердца пулевое отверстие. Не могли они живые к нам на своих ногах идти. Да и гумно это вдоль, кругом и поперёк было осмотрено, блять. Не могло этого быть. Я не знаю как, но только на другой же день главмаг дивизии приехал. "Новейшее оружие". "Чудо вражеской техномагии". "Должны были захватить, не повреждая, хотя бы одного". Разве же кто заранее знал. А если бы и знали!.. Ваньке Молоту велено было в тот же день собираться - в орочий отряд наконец, с людских глаз долой. Как сейчас вижу. Идёт мимо меня - железяки ему вернули по приказу главмага - идёт, зверь, будто сейчас в пляс, хотя небось больно ему было пошевелиться. Убить-то его не убили, но сгоряча отколотили здорово. Зря... Он и отпора никакого не давал... орал только: "Они холодные, холодные"! Плечом меня задел. "Хрена с два эта погань новейшая, у нас о таком старые песни поют", - говорит. И разбитым ртом скалится. Ещё прибавил: "Живи, пацан, Царский сын - Богов подарок". И с главмаговыми ухарями уехал. Больше про Ваньку Молота я ничего не знаю. Вот и всё. Не всё. Я и не заметил, как он успел... Только после я ведь у себя в кармане ещё хлебный сухарь нашёл. Чёртов сухарь.