слишком много

не знаю и даже думать не хочу, когда это стало привычным. всё это. изредка приезжать на развалины Дома, разговаривать черт знает с кем, просить прощения черт знает у кого, черт знает за что. сотни раз прокручивать в голове наш последний разговор в Кофейнике, пытаясь подобрать хоть один хороший исход, и превращать слова в беззвучную молитву. не спать ночами, прислушиваться и видеть в любых мелочах следы чужого (не)присутствия. быть может кто-то назовет меня чересчур самоуверенным придурком — сейчас я и сам не против намекнуть на это себе прежнему — но тогда я по настоящему верил, что что-то получится. что я действительно смогу прожить собственную жизнь в дали от этого гребаного места. смешно. наверное, мне стоило поискать какие-то сокрытые веские причины в этом обстоятельстве и попытаться усмирить несвоевременно взыгравшую совесть, но я давно уже бросил попытки в чем-то её убедить. ответ на все мои вопросы мог бы дать кто угодно, кто жил со мной в Доме в то время, старательно отводя при этом глаза и произнося нечто вежливо-невнятное про то, что я слишком много оставил на обратной стороне Дома. все дело в том что я всегда знал ответ, который нихрена не утешает. — ты знаешь о чем я хочу спросить. — знаю. остаюсь я или ухожу? я снова ловлю себя на этом воспоминании темным утром в полупустом автобусе, когда ноги сами понесли меня туда. на плечи давит усталость от вечного недосыпа, и по хорошему, остаться бы сегодня дома, но с каждым разом всё труднее находиться там одному. ещё труднее признать, что мне пусто без одного конкретного человека. а я ведь так хотел доказать (себе) ему, что справлюсь. те, кто будут жить, не теряя веры в чудо, обретут его, сказал Слепой в выпускную ночь, и мне всё чаще кажется, что сказал он это лично мне. чертов Слепой, его как всегда слишком много в моей жизни. слишком мало. автобус подходит к остановке, выхожу и борюсь с привычным желанием убежать отсюда и разорвать наконец этот порочный круг, но я знаю, что не выйдет, даже если очень захотеть. ноги вязнут в рыхлом снегу, идти приходится медленно, но это позволяет лишний раз попытаться собраться с мыслями. может быть сегодня не стоило сюда приезжать, слишком импульсивным было это решение, но почему-то с каждым разом уверенность в бесполезности моих визитов чуть-чуть ослабевает. в глубине души не перестает теплиться надежда, что именно в этот раз мои «молитвы» и бессонные ночи к чему-нибудь приведут. подхожу к тому месту, где когда-то стоял Серый. становится труднее дышать. долго осматриваюсь, тщетно пробуя успокоиться, будто что-то могло измениться. так уж сложилось, что я стал считать это место своим. ощущение тяжести где-то в груди и чувство вины. сколько бы раз я здесь не бывал, они никогда меня не покинут. стою так какое-то время, и думаю, что все же зря притащился сюда в очередной раз. мысли не клеятся, даже не знаю, что стоит говорить на этот раз. обхожу развалины кругом, кое-где стряхивая снег. с каждым приездом находиться здесь становится все спокойнее, как на большой братской могиле, когда боль притихает и появляется нечто похожее на смирение. я уже собираюсь уходить, прежде чем замечаю едва слышные шаги по мокрому снегу, откуда-то со стороны обломков дальней стены. наверное, если бы я не ждал этих шагов так давно, если бы не представлял себе эту сцену тысячи раз, то даже не обратил бы внимания. поворачиваюсь на звук и тут же резко зажмуриваю глаза, потому что поверить в увиденное не возможно. дрожь проходит по всему телу. шаги замирают вместе со мной. открываю глаза и затаив дыхание смотрю на Слепого. он остановился на расстоянии не более полутора метров и теперь, чуть склонив голову на бок, сверлит меня своим незрячим взглядом. он неподвижен так долго, что мне начинает казаться, что это просто фантом, очередной призрак Дома. будто услышав мои опасения, Слепой осторожно подходит ближе. — Слепой...,—сдержать судорожный вздох не получается, я опускаюсь на груду кирпичей, чтобы сравняться с ним ростом. и тут же на мое лицо опускаются теплые руки. он неторопливо рассматривает меня, заново вспоминает, ищет перемены, пока я пытаюсь выровнять сбившееся дыхание. он совсем не изменился, только будто стал прозрачнее, как на Изнанке. руки заметно дрожат, движения становятся размашистыми и рваными. я сижу, борясь с желанием опустить глаза, мне страшно смотреть ему в лицо и видеть привычную отрешенность. но я все равно смотрю, жадно пожирая глазами, того, кого так и не смог отпустить. когда руки исчезают, резко становится холодно. — Сфинкс. то ли вопрос, то ли утверждение, как всегда не понятно, но от тихого, нарочито спокойного голоса хочется закричать и толкнуть его, чтобы наконец-то заставить говорить по-человечески. если он ещё на это способен. я уже готов вскинуться, когда Слепой говорит: — когда ты пришёл первый раз я надеялся, что ты одумаешься. сможешь признать, что ничего не получилось и наконец затолкаешь свою самоуверенность себе куда поглубже. и я все это время ждал тебя здесь, ждал, когда ты поймешь свою промашку и вернешься насовсем. но ты всегда уходил. должно быть, — мрачно усмехается он, — мудрая кошка не ошибается никогда. а сейчас ты снова пришёл. зачем? это внезапное откровение разом вышибает весь воздух из лёгких. зачем я здесь? затем, что все эти годы пытался жить, как нормальный человек. затем, что все эти годы не мог избавиться от чувства одиночества и потери. они говорят, что я оставил на той стороне Дома слишком многое. это не так. я оставил там единственное, что у меня было. единственного, кто у меня был. объяснить это себе оказалось трудным и болезненным, объяснить это Слепому — ещё труднее. тем не менее, я уже начинаю говорить, когда Бледный отходит на шаг, отворачивается и быстро проводит по лицу рукавом. резко вскакиваю на ноги и вглядываюсь в его лицо. не помню, когда я последний раз видел, чтобы Слепой плакал, наверное ещё в детстве, но видеть это сейчас выше моих сил. делаю глубокий вдох, как будто собираюсь нырять, и притягиваю его к себе. на секунду он напрягается и цепенеет, а потом вцепляется руками в мою куртку и, как будто обреченно, утыкается лбом мне в грудь. я никогда не был хорошим утешателем, а Слепой никогда не умел принимать чью-то помощь, поэтому мы просто стоим так. «прости меня,»—шепчу на грани слышимости, он предупреждающе сжимает мои плечи, чтобы я заткнулся. я не знаю, что будет потом, когда короткая слабость пройдет, но окрыленный этой искренностью, готов согласиться на все, что он теперь скажет: уйти на Изнанку и быть с ним всегда, таскаться сюда каждый месяц, каждую неделю ради коротких встреч. пусть придумает все что угодно, но больше не исчезает. кажется вот он, единственный правильный выход. Слепой отстраняется и отходит, коротким движением вытирает лицо. такое же непроницаемое, как и всегда. внутри все сразу сжимается. расчитывать на ответ уже не имеет особого смысла, но я все же спрашиваю: — и что будет дальше? Слепой пожимает плечами: — как захочешь. ты знаешь, я не стану тебя убеждать. — всё, чего я хочу — это быть рядом с тобой, если ты ещё не понял, — скороговоркой выпаливаю, не дав ему договорить. — ты всегда получал то, что хотел,— со спокойной усмешкой отвечает он, — пусть будет по-твоему. Слепой подходит максимально близко и вкладывает руку в мой протез. и улыбается. от этой улыбки мне вдруг становится так хорошо и умиротворенно, как будто от неё зависела вся моя жизнь. хотя я давно уже понял, что так и есть. чертов Слепой, его всегда будет слишком много в моей жизни. столько, сколько мне нужно.