Впервые за шестьдесят четыре дня

                    — Чимин, почему ты такой? Почему я тебе не противен? — голос предательски дрожит, в горле противный ком, а на глаза наворачиваются слезы.       Правда, почему к нему так относятся? Он разве заслужил? Это все слишком непривычно, слишком странно и страшно. Так страшно полюбить то тепло и обожание в глазах напротив и ещё страшнее обжечься, увидеть в них уже знакомые, привычные холод и презрение. В голове крутятся воспоминания: "Ты такой красивый" "Ничего страшного, купим новое, ты главное не поранился?" "Ты хоть что-то сегодня ел?" почему эти слова такие незнакомые и пугают своей искренностью? Неужели это Чимин настолько хороший или просто его бывший парень был настолько плохим? Хочется разреветься, как маленький ребёнок, чтобы с солеными слезами ушли вся боль и переживания. Каждый раз, прислушиваясь к тихим шагам, и автоматически напрягаясь, хочется врезать самому себе. За собственную глупость. За свой беспричинный страх. Хочется просто забыть все, оставить в памяти только последние два месяца и тёплые, полные звёзд глаза. Сердце так хочет им верить, оно уже лежит в чужих ладонях и назад возвращаться не собирается. И он, правда, хочет верить этому влюбчивому органу, но мозг истошно орёт, что опять будет больно, так сильно, что возможно бедное сердце больше никогда не соберётся воедино из маленьких осколков. Каждый раз, вспоминая весь ужас, который казался единственным правильным вариантом его жизни, по спине бежали неприятные мурашки, а руки начинали дрожать. Возможно, он бы умер там, в той самой квартире, с побоями по всему телу и сломанными ребрами, если бы не его на тот момент, любимый человек, оставивший открытой дверь перед уходом и так вовремя пришедший друг соседа. Только сейчас, спустя столько времени он, наконец, понимает, чем все могло закончиться. Эти два месяца были, пожалуй, самыми лучшими за всю его жизнь. Чимин забрал его домой, толком этого не согласуя, просто попросил довериться, и как бы безрассудно это ни было, он поверил. Юнги вспоминает гору разных таблеток, купленных для него Чимином, то, как он кормил его со своих рук, хотя он, Юнги, и сам мог справиться с этим. Вспоминает уютные объятия, в которых засыпал под тихий шум фильмов, и прямо сейчас он смотрит в широко распахнутые глаза, и горькие слезы катятся по почти что впалым щекам.       — Потому что люблю тебя, и ты не можешь быть кому-то противным. Ты должен понять это сам. — Чимин улыбается так нежно, что в груди опять сердце заходиться. Тёплая ладонь ложится на мокрую щёку, пытаясь стереть жгучую влагу. — Ну-ну не плачь, все же хорошо?       — Прости, мне так стыдно, очень. Я доверяю тебе. Полностью. Мне правда жаль, что говорю тебе это только сейчас, но я говорю честно. — Юнги плачет ещё сильнее, солёные дорожки опускаются уже к шее и его переполняет желание оказаться в безопасных объятиях. И он сам, первый, руками обвивает талию. Он впервые проявил инициативу, впервые потянулся сам.       Впервые за шестьдесят четыре дня.