(не)святые.

На белых перьях играл в салки закат, такой же нежный, как сам ангел. На персиковых стенах улыбалась моя тень, он же тени не отбрасывал, но уверен, что она бы смеялась. Звонко, словно тысячи маленьких колокольчиков. Этот ангел влетел в чуть приоткрытую форточку, запнулся о небрежно лежащую игрушку собаки и случайно коснулся моего плеча. Мне пять. В комнате полной икон и игрушек поселился ангел. Он улыбается самой прекрасной улыбкой и с любовью протирает пыль на книжных полках. Поёт мне колыбельные, пока сестра Анна укладывает спать малышей. Этот ангел пуглив и прячется под кровать, чуть заслышав шаги, а я ношу ему горячий шоколад и имбирное печенье. Сестра Анна говорит, что я слишком много времени провожу один, поэтому теперь мы стали вместе молиться, стоя на коленях возле моей кровати. Иногда я начинают забывать о том, что ангел поселился в моей комнате, но он тут же длинными белыми пальцами гладит меня по коленям. Чтобы я помнил. Всегда помнил. -Ты особенный, — говорит он слишком неожиданно, пока я чищу его белые крылья от листьев и веток. — Я выбрал тебя, хоть моё дело — это мир. Его имя Дисмануил, но я сокращаю до простого Дис. И вся абсурдность имени всплывает на поверхность вместе с непрошеной шуткой. -Отец даровал мне его, — Дис гладит меня по волосам, на белых щеках все еще есть крошки от печенья. — Я не могу поменять его. Хотя оно не подходит для ангела, да, Шон? И уже мое имя как песня слетает с его уст. Порой кажется, что ангел действительно поёт. А быть может это просто гипноз, как тот, которому уличные волшебники пользуются, чтобы обворовать прохожих. Но верю в то, что это не так. Ведь глаза цвета ртути и пепла непохожи на них. В этих нет злобы, они видят смотрят насквозь. Щеки розовеют, а быть может и все тело заодно.

《Ни один человек не сравнится с ним красотой.》

Кончики перьев касаются стен. Дисмануил смеётся, читая книгу. Он берет их с полок, зная, что я даже не смотрю в их сторону. Его тело нагое, лишь колючий зелёный плед он повязал на бедрах, чуть. -Почему ты не любишь читать? Ангел смеётся, а я вздрагиваю и почти роняю невозможно горячую кружку с какао. -Не знаю, — подхожу ближе, опираюсь спиной на ржавую батарею и запрокидываю назад голову так, чтобы почувствовать лёгкую боль в шее. — Они нудные. -А мне кажется, что люди прекрасно владеют искусством письма. Он кусает нижнюю губу и отводит от меня взгляд. Мне десять, Дисмануил все чаще выходит из комнаты. Началась осень, сезон дождей и апатии, листопадов. Срываются листья западным ветром. Некоторые залетают в комнату и остаются в маленькой книжке. Ей еще далеко до настоящего гербария, но сестра Анна говорит, что скоро это изменится. -Скоро начнется время молитв. Дис сходит с подоконника и плед медленно сползает вниз по худым ногам. Закрываю глаза. Всегда так делаю. Ведь это некрасиво — смотреть на чужое тело, особенно мужское. Однако Дис настойчиво твердит, что ангелы не имеют пола. И я знаю это, честно, но все еще смущаюсь и корю собственные мысли. Ангел как всегда лезет под кровать и то ли смеется, то ли заходится мокрым осенним кашлем. Маленький паук сидит на его лице, щекоча мохнатыми лапками. Сестра Анна хоть и стара, но все так же играючи заходит в комнату. На ее испорченном временем лице улыбка сияет не столь ярко как у ангела. И все же сравнима с солнцем. Голос ее надрывается, плачет усталостью. Я хотел бы терпеть его, но невольно морщусь, стоит Сестре говорит. -…аминь…

《Может ли прибытие ангела быть частью великого замысла? 》

На лице появилась щетина. Я сбриваю её с отвращением и злость. Это признак того, что скоро придется уходить. -Я не ангел! — цокая языком, поправляет Дис меня и брюки. — Оскорбительно слышать подобное от друга. Он не зол, ангелы просто не знают подобной эмоции как существа, созданные для любви. Разве что просто невыносимо разочарован. -И кто ты? Смотрю на него и боюсь отвести взгляд. Дис — ведение, которое появляется передо мной. Хочется смотреть на него до одури, чтобы образ ярким пятном засел в голове и сердце, шёл по венам и заполнял всего меня. От самой первой аорты и до самого последнего капилляра. Когда он улетит, исчезнет, растворится — буду с трепетом вспоминать столь прекрасное тело. И душу. И образ, самим Господом созданный. -Я — Начала, — белые руки тянуться к небесам — Ангел западного ветра, гроз и опадающей листвы. Намного ближе к Отцу, нежели обычные ангелы. Мне двадцать, Дисмануил носит мою одежду и перестал прятаться под кроватью. В моей груди — пожар. Чувства сжигают изнутри, а в голове лишь ненависть и боль. К окружающим, но больше к тому, что в зеркале с усталостью улыбается. Сестра Анна скончалась на прошлой неделе. Больше никому нет нужды ходить и молиться со мной. Зато девочка из соседней комнаты призналась в нежных чувствах. -Нормально ли любить ангела? — спрашиваю я у нее и ухожу. Никто так и не смог ответить мне. Сестра Мэри кормит успокоительными и твердит, что все это лишь страх перед свободой взрослой жизни. Хотелось бы верить, но вижу как глаза бегают. С трудом выговаривая буквы соглашаюсь. Так нам всем будет легче. Дисмануил не знал. Хотя можно ли говорить о том, что и я сам полностью понимал свои чувства? Люди слишком сложные существа. В отличие от ангелов. -Эй, — я поднимаю голову и смотрю в небеса. Они плачут. Дис вновь поленился и не закончил начатое. — Скажи мне, нормально ли любить ангела? Ответа не было.

《Птица на ветке прокричала, что я псих.》

Начальник кричит на парня за соседним столом, а я все ближе склоняюсь к своему, в надежде слиться с ним. В отчёте ошибка, в голове мысли к работе не относящиеся ни на йоту. Ангел, наверное, голодный, хоть им и не нужна еда. А может он сидит перед телевизором слишком близко. Или разлил чай на столе. Не уберёт, знаю ведь. -Почему отчёт ещё не у меня? Вот кому могло бы подойти имя Дис. Они даже немного похожи, только у мистера Джентли не красная кожа, да и рога еще не выросли. Мне тридцать, я осознал (скорее просто наконец признал), что влюблён в ангела. Комната с персиковых стенами сменилась на квартиру-студию. Денег на печенье и горячий шоколад больше не хватает, но я покупаю для ангела самый вкусный чай и по праздникам вожу в ресторан. Бог так и не дал мне ответов, так что я перестал верить. Рисую Дисмануила на розовых стикерах, но получается совершенно не то, что хотелось. Лицо божественного дитя, руки и губы выглядят слишком людскими на моих рисунках, хоть Майк продолжает твердить про талант. Смеюсь над его словами и рву стикеры, чтобы Дис никогда не смог даже догадаться об их существовании. -Хотел бы я быть человеком. — ангел все так же любит сидеть на подоконнике. Наклоняется ближе к земле, чуть ли не впадая из открытого настежь окна. — Хотя-бы на один день. -Мы не умеем летать. — я перебираю в руках перья. Кажется, словно крылья его выросли вместе со мной. — У нас скучные и короткие жизни. Никогда не скажу, что тоже мечтаю о том, как мы вдвоём разделяем наши короткие и скучные человеческие жизни. -Тут ты прав. Он поворачивается ко мне лицом. Я задерживают дыхание, не давая раздирающим изнутри чувствам вырваться вместе с воздухом. Его губы — лепестки роз и руки тянутся, чтобы коснуться их. Это неправильно и кто угодно может осудить меня, но… 《Но поцелуй ангела вкусом схож с зарождением жизни.》 -Человечество быстро освоилось, — Дисмануил крутит в руках маленький чёрный телефон, как и всегда улыбаясь. — думаю я устрою вам тёплую неделю за это. -А где же трое других? Ангел замолкает, с непониманием смотрит на меня. Я держу его ладонь в своей — большего мне не дозволено. Но даже так чувствую, как счастье заполняет мою чашу до краёв. -Мы не общаемся ни с кем, особенно с людьми. Он замолкает, а я хочу добавить «разве что ты». В чужих глазах танцует на костях и обгоревших перьях печаль, потому что ангелы не могут говорить лишнего. Они живут за решёткой правил. Мне сорок, я целую своего ангела, не получая взаимности. Разрешили касаться нежного тела, вдыхать пшеничный запах белых волос. Не более. Ведь Дисмануил не ангел, а Начала, такие как они лишены чувств. Дис никогда не сможет понять меня, но однажды вечером он читает книгу о любви и с интересом спрашивает о том, что это значит. Не отвечаю. Пусть догадывается сам. В автобусе темно, я незаметно касаюсь его руки. Он вздыхает, тяжело, с ощутимой усталостью, но на наших лицах все же играют глупые улыбки. Сегодня вторник, образ ангела вновь аккуратными мазками ляжет на холст. Очередную картину повешу на стену и сотни глаз посмотрят на меня с нежностью, сотня с восхищением и лишь одна — с немым укором и презрением. Отец, наконец, дал ответ на вопрос, что был задан двадцать лет тому назад. Он камнем прилетит в моё лицо, когда смелость возьмёт верх и я поцелую своего ангела на глазах у всего мира. Дис не покажет гнева, но крылья порвут новый серый пиджак и укроют меня (нас) от града камней и брани, вызывая то вздохи, то отчаянные крики людей. А после в нашей маленькой квартире-студии я буду лечить его израненные крылья, целуя между лопаток. -Знаешь, — прозвучит в момент, когда последняя капля крови моется с перьев. — Отец не одобрит твоё решение. Начала не имеют пола, но тело это принадлежит мужчине. Его слова больнее камней, но успокаивающий поцелуй в лоб намного приятнее Его благословения.

《Я увидел нимб над его головой и больше не мог забыть.》

Он на стенах и полу, под боком и за окном. Дом наполнен запахом ангела, хотя сам он не пахнет ничем. Я стою возле мольберта, рисуя облака, на которых он когда-то родился. Мой ангел танцует, крыльями поднимая ветер сильнее того, что звал его с улицы. -Северяк запел, — продолжал кружиться, ловко переставляя босые ноги. — Совсем скоро всё укроет снегом. Мне пятьдесят, я перестал волком выть от желание овладеть ангелом без остатка. Сирень в вазе высохла, и коричневые лепестки смешались с пылью. Мотылёк так и не смог вылететь, загнанный в угол, продолжая пытаться летать. Дисмануил все так же молод. На моем лице уже давно морщины, под глазами мешки от недосыпа, куда соседи складывают ненужным им котят. Запах свечей душит кашлем. Давлюсь едой, кислой горечью рвущейся обратно наружу. -Хочешь я покажу тебе ветер? Он говорит со мной, как и всегда, невольно заставляя вновь почувствовать себя тем пятилетним пацаном, что впустил его в свою форточку. Как жаль, что ангелы не помогли Началам почувствовать любовь, заставив млеть лишь от самого Мира. -Хочу. — я глотаю ком и рвоту от того дешёвого пудинга, с просроченным сроком годности. Закрываю глаза, ощущая мягкие подушечки пальцев на веках. Он что-то настойчиво шепчет мне, что-то важное, но все слова уносит тот самый неожиданно запевший Северяк. Все ангелы улетели от меня, того, кто пошёл против Бога, пока Дисмануил обнимал меня со спины и пальцами гладил ветер.

《Как жаль, что он не унесёт нас с тобой.》

В комнате, в душе и во всем мире — пустота. Я почти ощущаю объятия тоски, тяжёлые руки на своих плечах. Чувствую её присутствие так же явно, как осознаю свою набирающую силу слепоту. Ангел, моя радость, моё солнце, спасение -улетел. Растворился в утреннем тумане и росе, забылся словно летний сон. С тех пор прошёл уже десяток лет, а я лелею его образ на своих картинах и молюсь. Не богу, только ему, моему милому Дисмануилу. Мне шестьдесят, я пью горький чёрный кофе и только и делаю, что жалею себя. Кисти и краски покрылись пылью, толстой, как тома «Война и Мир». У меня нет семьи, друзей и милой маленькой внучки, которой я бы рассказывал о своём ангеле. Лишь толстый белый кот (его шерсть не была такой же прекрасной, как крылья и волосы Диса), который постоянно спит на моих парализованных ногах. Моя жизнь медленно, но верно превращается в Ад, а может быть просто спускается в него вместе со мной. Я ведь не могу убежать. Это наказание. Кара за то, что полюбил ангела. О н выбрал её для меня. Банк прислал повестку о выселении — я вновь попросил счета, а они не могут терпеть старого и безнадежного человека вроде меня. Идти некуда, да и нечего с собою брать. Родная тень смеётся прямо в лицо, не стесняясь. И хотелось бы плакать, но слезы высохли вместе с остатками счастья и той (не) святой любви. -Господи, молю, — вдох, болезненный, но глубокий. Я пытаюсь надышаться перед своей смертью. — Прошу тебя лишь об одном. — замолкаю, понимая что голос слишком сильно дрожит. — Убей меня. Закрываю глаза и все-таки плачу. Дышать тяжело, сердце забывает свою единственную оставшуюся роль. Биться. Биться до последнего. До посиневших пальцев и губ, до почерневшей крови и последнего крика на перепутье Ада. Биться, чтобы еще хоть раз увидеть м о е г о ангела.

《Загадаю вновь чувствовать касания нежных рук.》

Старик замолкает, пока дети о чем-то спорят, сидя на мягком ковре. Он видит свет, такой яркий, что слезы сами текут по щекам. — А ведь тебе всего семьдесят, Шон.