monophobia

Ветряной порыв, что показался ему таким реальным, заложил уши, и он ощутил глухую боль еще до того, как соприкоснулся с мраком бесформенных и булькающих низов. Кусочек бледно-розового света все больше отдалялся от него, как и желтый грязный дождевик. Моно до сих пор ощущал призрачное прикосновение той самой немного теплой, крепкой и бледной ладони, что так легко разжала пальцы, и он, подобно ржавому якорю, полетел в темноту под собой. Глухую, склизкую и смердящую, и в этой глубинной тьме распахивались тысячи глаз и смотрели на его сгорбленный силуэт, не моргая. Однако Моно за молчанием различал вопли: и детские, и взрослые голоса смешивались в единый поток омертвелого звучания, которое не могло превзойти даже скрежетание помех. Он сжал свою ладонь настолько быстро, словно хотел почувствовать кости, обтянутые кожей, в своих слегка длинных проворных пальцах, но удалось поймать лишь звонкий свист и липкий страх. Удивление, неверие и прорастающее разочарование. Следом время обратилось в пурпурную бесконечность, и на миг все пропало: и без того угасающего свечения не стало вовсе, всевидящие глаза зажмурились как один, пропали массивные куски обрушившихся мостов и стен, и звуки помех перестали резать в голове, словно сигнал Передачи заглушили, но лишь на долгое мгновение. Падать больно. Он летел вниз насмешливо долго, и его страхи усиливались с каждой секундой. Моно стали мерещиться невидимые руки нечестивых, искаженных детей, что неряшливо и не крепко обхватили плечи, кисти и дрожащие тонкие ноги. Они словно пытались ускорить падение в ожидающий его кошмар, так послушно закрывший тысячи бешеных глаз. В мозгу внезапно резанул поток эфира, и Моно разглядел смесь тусклого белого и ядовито-пурпурного. Различил стук игрушечного молотка, гудок маленького поезда на путях, дернулся от звона едва целой погремушки. И по телу фонтаном пронеслись помехи, вынуждая тельце скрутиться от резких неприятных ощущений. А затем следовала тьма и падение в нечто, напоминающее неудачно сваренный суп в школьной столовой. Натянутая нить, причудливо образованная из нагромождения кошмаров и абсурда, и из тех звучаний, что преследовали его, подобно черным пиявкам, разорвалась бесшумно. Моно упал и почувствовал вспышку боли от соприкосновения с нетвердой, отвратительно влажной поверхностью. Позволил себе сделать выдох, но неосознанно - от невероятной боли изо рта брызнули маленькие кровавые сгустки, а позвоночник словно раздробили и до конца истерли в костный порошок. Он не смог больше ощущать фантомные прикосновения к своему худому телу, не мог слышать и не мог видеть. Моно не закричал, хотя из горла вырвался слабый хрип, больше походивший на собачий скулеж в морозы и ливни на пустых угрюмых улицах. Когда прижал ладони к груди, он не сдержался и застонал в одиночестве, и продолжал всхлипывать от боли и предательства. Перестал ощущать свои пальцы, словно их отрубили тесаком и перешили, заменив на ватные, непослушные, недвижимые. Смотря ввысь, Моно проливал слезы и стал дрожать от догнавшего его холода, ощущая, будто лежит среди множества могил безликих детей и их несбывшихся надежд. Ощутил, словно он стал погребенным под влажной землей от бесконечного ливня в искаженном городе, на который падает слабое сияние, отбрасываемое башней. А затем Моно заснул совсем один. Когда Моно смог открыть глаза, то в округе было все также темно, и мальчик подумал, что ослеп. Холод и боль никуда не уходили - они оплели его тело неряшливо, будто воплощали собой порванное в лоскуты одеяло. В голове не звучало ничего, кроме пустоты, а вокруг себя Моно слышал шумы, отдаленно напоминающие беспокойную водную рябь. Он смог зашевелить пальцами на ногах, и встать ему помогло поистине чудо. У него не было ничего: ни переломов, ни вывихов, ни синяков, ни оторванных конечностей и выпавших зубов. Однако боль стала его доброй спутницей всюду - она целовала его даже под ногтями, и огненная пульсация после ее касаний становилась пыткой. Было больно и в сердце, и в душе, они завывали в унисон, рождая серую меланхоличную мелодию, которую будет способен расслышать каждый житель Бледного города, и вынуждая проливать черные, исказившиеся словно помехи, капли слез. Моно захлестнула обида, и была она сильнее штормов в океанских водах, страшнее монстров, обитающих в глубинах, ярче поношенного желтого дождевика и солнца, которого не было и которого не будет. Моно был мертв. Разочарование и обида быстро взросли внутри него, прорываясь чрез легкие, ребра, и множества красных мышц. Они бурлили внутри него и растекались по венам, приливали к щекам и скапливались в уголках темных глаз. Они пели скорбный плачь по нему, по мертвому солнцу, которого никогда не видели и мирному счастью, которое никогда не обретут. Моно различал их цвета: то были едва белый, смешанный с каплей желтого, и пурпурный, едва разбавленный серым. Моно под плач прикоснулся к месту, где находилось сердце – его биение он едва ли различал. Он почувствовал слабый разряд на кончиках пальцев и это словно заставило его двигаться дальше. Под ним раскрывались глаза, словно бутоны сухих и мертвых цветов на клумбах рядом с искривленными домами искаженных людей. Различил гул – глухой, отдаленный, как змеиное шипение, смешанное с эфиром, словно говорящий ему, что делать дальше. Моно не слушал. К съедающей его обиде присоединился гнев, и он различил его красный цвет – как алая вода. И пока Моно шел в холодной черной пустоте вместе с болью и своим одиночеством, обида и гнев смешались в едином потоке, заставляя его снова лить слезы и в бессилии сжимать кулачки, проклиная и обещая расплату. А затем красного цвета стало так мало, и его сковало сильное удушье и желтый цвет. «Но я не выберусь отсюда. Я навечно здесь. Один». Тогда его захлестнула паника и страх вечного одиночества, которого он боялся больше этого бездушного и мрачного мира. Моно осел на колени и прикрыл ладонями свои влажные глаза, и все заполонил черный цвет. Тогда нечто под ним пришло в движение, и Моно почувствовал, как на него надвигаются живые стены. Множества глаз смотрели на него непрерывно, но в них не плескалось безумие, в них можно было различить тоску и грусть, и сопереживание. На него глядели внимательно, и под этим наблюдением Моно перестал в панике задыхаться и просто смотрел на сущность в ответ. Ни одно искалеченное сознание не сможет представить того, что видел он: бесформенное нечто, напоминающее тонны и тонны слипшихся в одно месиво противного цвета мозгов, что имело тысячи всевидящих глаз. Оно было живым и бесконечным, теплым и влажным, вечным в своей обители. Оно гипнотизировало, но никак более не двигалось, продолжая прожигать в нем дыру. Моно тогда совершил глупость – просто протянул дрожащую руку и коснулся уродливого нагромождения. На ладони отпечаталась прозрачная слизь, и вместо холода он почувствовал омерзительное тепло, когда рука исчезла в бесконечной массе. Из глаз его собственных и из тех, что его окружают, полилась соленая вода. Стало мягко, тепло и безразлично. Гнева не было. Был вечный страх в его собственных глубинах, и он был вечен вместе с ним. Гнева не было. Была ненависть к самому себе и цвет ее был болотно-серым. Моно удалось сомкнуть глаза под вездесущее бульканье и под слабый шум помех. И даже боль не посмела более его тревожить. А когда открыл глаза в следующий раз, Моно задумался о том, сколько уже прошло времени, что скрутилось в бесконечную спираль. В округе не было окруживших его живых стен. Глаза под ним все еще следили за каждым его действием, за каждым вдохом и выдохом, и все также противно хлюпали, словно переваренный кисель в ненавистной школе. Когда Моно встал на ноги, то не почувствовал боли – ничего, кроме холода и пустоты. Только под ногтями немного ныло, и сковывали движения ощущения цепей на тонких ногах. Однако Моно заставил себя двигаться, и эхо его шагов заглушало звук помех в его голове. Тогда, пройдя, казалось, бесконечность, он увидел хлипкую дверь посреди кошмара и осмелился дернуть за ручку. Та поддалась, и Моно увидел черный цвет и лежавшие во мраке игрушки со множеством рисунков углем. Комната была тесной, сюда не поместилась бы даже обычная кровать, и Моно, перестав рассматривать рисунки, полные хаоса, вдруг ощутил себя сломанным. Подобно деревянной безногой кукле, подобно разорванному безглазому плюшевому медведю, подобно отвратительно кричащей погремушке, треснутой у основания. Черным и холодным, подобно нарисованному угольному солнцу, которое покоилось на бумаге и на стенах и было мертво. Моно видел нарисованные пугающие глаза, смотрящие насквозь. Прикоснулся немеющими пальцами к темным зрачкам, и ему стал мерещиться город, на который он взирал с телебашни. Тени под ним послушно внимали вездесущему гулу передачи, молча сбрасываясь с влажных бледных крыш. Искаженные, подрагивающие, не имеющие лиц, закручивались спиралью, и под тихое пение и скрежетания пускались прямо в бездну. Ему казалось, что перед падением они пытаются протянуть к нему свои длинные руки, чтобы сорвать его лицо, превратив в тень в мертвом городе с такими же безмолвными, почти серыми душами. Моно не ощущал их – они были словно марионетками, винтики в которых перестали двигаться. И Моно чувствовал себя так похожим на них, с желанием сделать кроткий шаг с телебашни, мерцающей белым и пурпурным. Моно показалось, что несуществующий ветер приласкал его темные волосы, скрывающие лицо, и в нем закричали множества детей, ставшие скрежещущими помехами. Заблудшие, потерянные, испуганные, не имеющие собственного дома, равно как и он сам. Тогда он закричал, и ни звука не вырвалось из его глотки, а марионетки так послушно кидались в пропасть искривленных домов. Моно устал, и его усталость приняла бледно-рыжий цвет. Она пахла костром и жареными будто бы на нем грибами, ощущалась склизкими лягушками и холодными погибшими корнями древ. Моно устал и захотел сбежать – так далеко, так глубоко, куда никогда бы не смог. Словно в саму пурпурную вечность. Вечность раскрыла пред ним руки, и Моно увидел дверь, скрытую кончиками собственных волос. Позади нее он отличил океан, который показался ему недвижимым, словно замороженным и покрытым тонким слоем прозрачного льда. На льду танцевали две фигуры как вокруг куклы, сожженной на костре. Фигуры не были помехами, не были розыгрышем Трансляции – то были живые люди, что неуклюже плясали на извечном океане. Даже если Моно и удивился, то лицо его оказалось неизменным и безэмоциональным. Его глаза заболели, когда дверь перед ним приоткрылась, а его желание сбежать разгорелось сильнее, как и страх, как и ненависть к самому себе, как и сгущающаяся черная боль, как и жгучая обида – они все смешались в черно-пурпурный с едва бледным рыжим. Свет из-под двери отдавал противной желтизной, и Моно сжал зубы между собой так, что те заболели и почти что треснули. Так он оказался в другой комнате – такой же маленькой, пустой и холодной. Моно слышал биение собственного сердца и видел растущую тень позади себя, слышал звон сломанной погремушки и непрерывающийся шум трансляции. Ощущал липкий страх, ползающий по спине, и, вместе с тем, вспыхнувшую печаль и уныние. Он превращался в клубок самого темного, что в нем было, и нити сплели его руки, оплели сердце, завязали вены в крепкие узлы. Чернильной каплей по нему растеклось одиночество, от которого он бежал все свою жизнь. Его надежда была желтым цветом, но и она погасла, окрасилась в черный прямо на самой вершине, когда свобода ждала их в конце коридора. Его мечты были ярко-синими, подобно безоблачному и не хмурому небу. Они пахли колышущимися подсолнухами, влажной травой и суровым морем, немного жареным мясом. И никакого запаха гнили, свежих кровящих мозолей, пота и самой крови из открытых ран. Никакого страха и одиночества. До конца Моно так и не добрался, продолжая блуждать в одиночку угасшим огоньком, лишенным всего, кроме смутной печали и мироточин на слабом сердце, неохотно бьющемся. На стенах он различил картины в позолоченных рамах. Моно видел детские очертания, множества сменяемых масок, смотрел на рисованное ружье и вышитого его хозяина, глядел на непонятные школьные уравнения и шахматные фигуры, покрытые чем-то темно-зеленым и небольшими трещинами. И больницу с перемолотыми костьми, и пепельные останки чьих-то душ, ломанные-переломанные дети и их пыльные любимые игрушки, наблюдал безразличных высоких людей и молниевые потоки. Смотрел на себя, болтающегося в петле, и шумы телевизора на фоне, множества теней, что хотят схватить его под руку. И видел много-много сломанных погремушек, словно он был богом сломанных и забытых вещей. В голове зазвенело, словно колокол звонил по нему самому. Моно похоронил свои мечты под обрушившимися деревянными досками, оставив на своих бледных ладонях и в сердце неизбежные занозы. Его солнце стало черненым и город сжался словно в спазме, снаружи лопнули все фонари и свет потух вслед за светилом. Эфирный поток стрельнул из пальцев слишком неприятно, словно кончики надрезали белой бумагой, и мерцание разошлось над бледными искаженными улицами. В висках запульсировало и следом сдавило, как при носке неудобной шляпы – не так сильно, но достаточно гнусно. Поток образовался в едва заметный указатель вместе с шепотом, что усиливался с каждым его шагом вперед, и Моно подумал, что направляется в пустоту с тысячей глаз. Однако его встретил телевизор с работающим белым экраном. Ладони обожгло, когда он прикоснулся к поверхности, чуть заискрило и слабо ударило разрядной волной тока. И Моно оказался в нем, как и тогда: его охватил пурпурный, и нечто следило за ним. Оно шептало ему, и Моно разбирал каждое слово, летя по потоку Трансляции. Каждый шепоток пробирался ему под плащ, щекоча спину, и Моно касался руками призрачных теней и пытался дотянуться до диких темных зрачков. Впереди показался желтый цвет, и он зажмурил глаза, отгоняя наваждение прочь, и вернулся черный, будто сама бездна говорила с ним, заставив время замереть и пасть под искривлением. Поток принял его и обнял, как смотритель обнимает сироту, ласково и совсем не противно заскрежетал, и его гул разнесся по мозгу сладким дегтем. Моно на мгновение стало так тепло, будто он находился у печи, а рядом громыхал телевизор и суетились люди. Моно слышал шумы и звон, чувствовал касания и утешения, а цвета вокруг были яркие. Моно видел конец коридора и чувствовал вибрацию тяжелых шагов по полу, что были чужими. Моно слышал расстроенное пианино и рой помех, что последовал за ним. И понял, что дома у него никогда не было. У него не было любви, не было поддержки и ласкающих его рук и лучшей яркого солнца, не было интересных книг и вкусной еды, не было приятной слуху музыке и не было друзей. Не было семьи. Была только короткая, как вспышка, жизнь. Серая, наполненная страхов и скрежетом помех, грязная, как ненавистное одиночество. Вернулся привычный холод. Цвета потухли, остались лишь самые темные, детские тени-проводники отступили, растворившись под пурпурным свечением. Его ребра распахнулись, явив этому месту израненное предательством сердце. Тысячи глаз смотрели на него непрерывно, изучая маленькое существо – разбитое, опустошенное, брошенное, мертвое. Как если бы выкинули изломанную куклу, покрытую трещинами. Для Моно не существовало конца. Для него была вечность, проведенная среди живых стен, вместе с собственными страхами, пожранными одиночеством. Он рухнул на крепкий стул, стоящий посреди хаоса, и смотрел на свои голые, почерневшие от ран ноги. А затем на него упала высокая тень, но своего лица он так и не поднял. Тощий смотрел на него с искренним сожалением, но из-за шляпы это оставалось практически незаметным. В его почти черных глазах таяли многовековые льды, уходили безразличие и холодная расчетливость. Он присел перед Моно на колени, и в силу его телосложения это выглядело немного забавно и от того нелепо. От Тощего веяло странным едва заметным теплом и чем-то слишком родным. Моно вскинул голову, словно ему предлагали кусочек свежевыпеченного хлеба. Где-то позади противно забулькало, и Моно упал в самую черноту не чужих глаз. Таких привычных, родных и почти не мертвых. Стеклянных, но в них плескалась капля жизни – совсем чуть-чуть. - Мне жаль, мое детское «я», - Тощий говорил, хотя губы его не шевелились, и Моно бы подумал, что голос раздался в его голове, но стены задрожали, и глас высокого человека стал звучать всюду. Из-под покрытой глазами массы, из-под каждого угла, и ему казалось, что говорил даже свет и воздух. Эта разрушенная башня и все, что в ней было, они все были Тощим, подумал Моно, а Тощий – ими. Он смотрел на него и совершенно не двигался, а Моно против воли сжался на стуле, желая спрятаться под одеяло от монстров в округе и более всего – от себя самого. - Но нам пора возвращаться домой, - продолжил он, и Моно едва ли не взвыл от головной боли, - в наш истинный дом. Тогда он не сдержался, и слезы сами покатили по его грязному лицу, и он поспешил утереть их руками, однако Тощий его остановил. И тогда он снял свою шляпу и глядел на маленького себя грустно-грустно, и в глаза его наполнились вины и жажды прощения. Сожаления и скорби, злости на самого себя. Черной печали и космической обреченности. Вечности. В каждом нечастом движении Тощего была сила и уверенность, в глазах – собственная смерть. Останки башни выли вслед за ним, а пурпурный разгорался сильнее, маленькие ручки сжались в кулаки, а огромные ладони, отложив шляпу в сторону, легки на колени. «Почему все ненавидят меня? Что я сделал не так?» - Моно опять опустил голову, словно не выдержав натиска глаз напротив, и его плечи затряслись, словно в треморе. От отчаяния он задергал ногами и скрючился, как если бы болел живот. Мрак его мыслей резанул пространство, и Тощий, не раскрывая рта, ответил. - Жизнь устроена так, что даже я не смогу ответить на твой вопрос, - его голос стал слаще конфеты и тягучее меда, голова перестала разрываться от стреляющих болей, и Тощий наклонился к нему, и звучание затекло почти что в ухо, - но я знаю, что твоя жизнь закончилась слишком быстро. Послышался звон погремушки, а скрежета помех больше не было. Глаза Моно были слишком влажными, когда тот поднял их вновь. Пара слез скатились по щекам, а Тощий был спокоен, хотя в глазах бушевала буря, черная боль и прощение. - У тебя не было шанса жить. Свободно. Стало слишком тихо. Впервые за долгое время не было шумов, а был только один голос – он сам. Моно моргнул – увидел поношенный желтый дождевик. Моргнул еще – увидел ружье. Следом – бесшумное море. Потом – исписанные доски и сломанное пианино. Мрак и неуютные больничные койки. Сошедшие с рельс поезда и башню. Пурпурный свет и себя самого. И слишком много черного, что затмил собой все. - И за это… - Моно протянул к нему свою дрожащую ладонь, полную заноз и, возможно, имеющую сломанные пальцы. Тощий, не задумываясь, протянул свою в ответ. Она была едва ли теплой. Напротив – холодной и сухой, с маленькими шрамами от заноз. Глаза его, кажется, были влажными. Возможно, что кристаллическая слеза в сожалении скатилась по щеке. Возможно, все вокруг пропало, как если бы на то была его воля. - Мне очень жаль. Не было ни почерненного солнца, ни ядовитого дождя. Ни тени, ни моря, ни помех, ни мелодий шкатулок. Предательства больше не было. Ни надежд, ни мечтаний. Собственные мысли, что были отлиты кипящей болью и ненавистью, но даже так они зарылись глубоко в корнях его нутра, почти превратившись в саму вечность. Не было ни тепла, ни холода. Время стало спиралью и, возможно, взвыло. Остался лишь Тощий, соприкоснувшиеся ладони и пурпурное свечение. Моно прикрыл глаза. А когда открыл вновь, то понял, что остался совсем один.