Неожиданная помощь заклятого врага

            Такое ясное солнечное бесконечное небо, интересно, а каково сейчас в Балт-рейне? Министр Луи не мог не обращать своего внимания на прекрасную погоду, которую можно было невольно наблюдать даже, не вставая с кровати через большие широкие окна комнаты. Небо Балт-рейна было темно бардовым, Луи отчетливо помнил его, ужасающий глаз оттенок, слово кровь пролилась и там, это было как раз перед тем как он оказался заперт в том замке. Настроение омрачало еще и то, что Луи мучало чувство вины, ведь теперь он здесь, в Турции, в лагере врага, на мягкой постели, тогда как Балт-рейн весь в развалинах. Что же дальше? Мысли султана по-прежнему неясны, а Луи не намерен его больше спрашивать. С него хватит унижений, жизнь и без того последнее время испещрена мрачными красками, нагоняющими на него то тоску, то ужас.       Когда они добрались до турецкой столицы Луи уверен, что находился к тому моменту без сознания, лежал совсем без сил, но это неприятное и непонятное ощущение взглядов тех двоих … словно так до сих пор и осталось при нем. Почему? Зачем они решили ему помочь? В чем дело? У Заганоса абсолютно нет и не нашлось бы причин для раскаяния. И слова Махмута насчет дальнейшей политики Турции касательно Балтрейна и Румелианы похожи скорее на нелепую выдумку нежели на правду.       Впрочем, что если Луи им поверит, и даже если нет? Его место теперь здесь, хотя он мог просто уже давно быть мертв… И чтоже на самом деле лучше?       Его невменяемые соотечественники, лишившиеся рассудка из-за тягот затянувшейся войны, ублюдки, готовые на все ради личной власти, делавшие министру ужасно больно лишь для собственного удовольствия; или люди, приговорившие Балт-рейн и приведшие его страну к уничтожению, так или иначе этому поспособствовавшие? Отвратительный выбор, которого, по сути, он сделался лишен с самого начала. Сбежать невозможно, умереть ему тоже здесь никто так просто не позволит.       Хотя… Заганос и был к нему незаслуженно добр? Неужто забыл про непримиримую вражду, сделавшую даже нормальные отношения между их странами попросту невозможными? У султана нынешней Турецкой империи, наверняка, есть какой-нибудь злобный умысел, только вот какой именно? У Луи, казалось, совсем не было никаких вариантов… Вполне вероятно из-за того, что сильно устал за последнее время. Правда, сейчас у министра появилось желание встать с этой мягкой и слишком большой для него одного кровати, особенного подарка «господина» турецкого султана.       Луи невольно позволил себе слегка улыбнулся. Заганос, правда, слишком о нем пекся, и к чему же такое особенное отношение к какому-то жалкому пленнику? Не особо обольщаясь насчет своего состояния: Луи был уверен и абсолютно убежден в том, что больше ни он, ни его тело не для чего не сгодятся. Да, и разве такому красавцу как Заганос мог приглянуться кто-то вроде уже не очень-то и молодого балтрейнского премьер-министра? Думать такое просто в шутку виделось для Луи сущей нелепостью! …       Вот только Заганос постоянно и неотступно был рядом. Нелепо, конечно, но он словно чувствовал, когда Луи плохо, и приходил, делал при этом всё возможное чтобы помочь. Такой нелепый жест доброй воли, тем более от того, кому Луи во многом и был обязан своим нынешним положением!       Как же хотелось просто забыться и больше не думать о том, что было. Отчего невозможно начать жизнь заново, забыть свое прежнее место, ту роль, что привык исполнять? Неужто она так сильно въелась в душу, что стала неотъемлемой ее частью? Это же ведь невозможно… Почему улыбка невольно трогает губы тогда, как на самом деле хочется лить слезы?       На Луи было светлое ночное платье, по размеру чуть длиннее обычной его рубахи, его тело еще прекрасно помнило, как Заганос помогал надевать ее. Отчего-то Луи не разучился смущаться и до сих пор способен ощущать ужасную неловкость от откровенных манипуляций мужчин. Разве не пора бы уже к ним привыкнуть, тем более в его-то положении?       Мягкая приятная ткань отдавала лоском недоступной ранее легкости. Как давно Луи испытывал такое чувство? Его мучители не заботились даже о собственных удобствах и гигиене, не говоря уже про одежду и смену белья… А теперь — всё-таки турки лучше балтийцев? Но Заганос же не… Да и Махмут вообще нечто из ряда вон. Неужто это испытание для Луи непосильно? Ему снова так не повезло оказаться в нужное время и в нужном месте? Зачем только Заганос его подобрал? С какой целью лично осматривал полуразрушенные его армией здания, ведь это было слишком рисовано для его собственной безопасности? Почему выбрал то самое…?       Удача более похожая на кошмар давно стала проклятым спутником министра, но что же случилось сейчас? Его жизнь вдруг снова стала такой размеренной и … безопасной? Ведь разве вообще можно чувствовать себя в безопасности во вражеском лагере, а после, и на земле врага? Абсурдно как не посмотри, но худшим стало попасть от заклятых врагов в полную зависимость.       Как ни посмотри, Заганос позаботился обо всем, нужно отдать ему должное. Да что и тут и говорить он как-никак спас Луи жизнь! Луи, правда, до сих пор не мог ни принять ни с согласиться с этим очевидным фактом, тем более Заганос точно был вовсе не из тех, кто делает что-то просто так… Неужто Луи должен быть ему обязан жизнью? Хах, да ни за что!       Это ведь из-за Заганоса жизнь Луи обернулась кошмаром! Турки вели себя словно настоящие варвары в его стране, да и просто на этой войне показали себя далеко не с лучшей стороны. Причем именно Заганос во многом и поспособствовал падению Луи, так почему же сейчас так себя с ним ведет, то и дело играя роль слишком заботливой сиделки?       Мягкая кровать, приятное телу белье, со вкусом обставленная комната, (Заганос словно хотел по стилистике повторить привычную для Луи спальню), правда, несколько способствовали успокоению министра. Он уже так испуганно не озирался, стоило ему только прийти в чувства, очухаться после долгого сна. По-прежнему хотелось встать и подойти к окну поближе…       Но это было слишком амбициозным желанием, возможно, нет — наиболее вероятно, поступи Луи так, Заганос узнав, а он обязательно бы узнал, забеспокоился, а хуже того — разозлился. Конечно, Луи не разу не видел ни грубости, ни пренебрежения от Заганоса, наоборот султан был с ним слишком уж ласков и добр. И отчего-то именно это особенно и беспокоило министра.       Прикосновения в минуты вынужденной близости перестали казаться столь отвратительными. Заганос смотрел на Луи не отрывая взгляд, сперва такое вот внимание ужасно отвлекало и пугало министра, но теперь ощущать на себе тепло рук султана стало даже немного приятно. Хуже того, Луи не мог признаться, его то и дело угнетало чувство вины, к которому он волей-неволей вынужденно возвращался.       Развлечений здесь для Луи было много. Иногда он поглядывал на шахматный столик, интересно: Махмут не отказался бы составить ему компанию? С генералом Беркутом так давно хотелось поговорить наедине. Но, он если и приходил, то сопровождая своего султана. Генерал вел себя, порой, настолько отстранено, что Луи решил, что Махмут его презирает. Впрочем, он и не думал его винить, министр и сам себя презирал, в глаза Махмуту, Луи смотреть всё еще был не в состоянии. А вот с Заганосом этот вопрос быстро и как-то сам собой решился.       Заганос ни к чему не принуждал Луи. А его манипуляции, правда можно со всей смелостью определять, как врачебные. Но в их отношениях было явно нечто такое, что не давало покоя не одной из сторон. Конечно, у Заганоса хватало моральных сил, чтобы сохранять видимость напускного спокойствия, почти равнодушия. А вот касаемо министра Луи…       Бедняга изо всех сил, какие только могли быть у него и оставаться после пережитого, старался говорить с Заганосом так, словно тот не вытащил из отвратительной «тюрьмы», из которой Луи до этого был уверен — ему не сбежать! Словно Заганос не делал с его телом все эти откровенные манипуляции… Чтобы каждый раз удавалось более-менее унять дрожь, надо было приложить огромное усилие. Но Заганос терпеливо выжидал, часто Луи ощущал поглаживание руки султана на своем плече, а слышать его слова, произнесенные словно между делом, снова и снова служившие обещанием, что здесь Луи в безопасности… Как же это могло настолько сильно влиять на приступы дрожи, паники, даже когда уже слезы блестели в глазах министра! Казалось, Заганос единственный, кто мог успокоить министра.       Луи благодарил Заганоса мягкой неловкой и совсем неуверенной полуулыбкой, он словно раз за разом перед ним за что-то сильно извинялся, возможно за то, что уже доставил турецкому правителю столько разнообразных проблем. Почему сейчас Луи стал вести себя именно так? Разве до этого, стоило ему только прийти в чувства и ощутить себя в окружении самых главных представителей вражеского лагеря, Луи старался всячески отвергать их помощь, он делал вид, что кто-то, а турецкие захватчики уж точно никогда не дождутся от него слов благодарности за «спасение». Ведь Луи-то и правда просил Заганоса в том доме боли и смерти не о спасении, но о смерти.       Впрочем, Заганоса казалось ничего не могло остановить еще тогда, когда он, можно сказать, вообще не знал министра Луи, если только давно сделал свои решительные выводы на его счет как о политике, и то, они не могли не быть во многом противоречивы, оттого как Луи сам по себе был во многом противоречив и неоднозначен, а еще Заганос всегда считал его гением, равным себе по уму. А большего комплимента от турецкого султана просто и представить себе было нельзя. Однажды, Заганос понял, что думает слишком уж много о самом опасном враге Турецкой стратократии. Луи обычно любил показывать, что ему всё ни по чем, а на его лице то и дело оказывалась легкая улыбка, которую многие и не без оснований считали почти откровенной насмешкой, неким вечным вызовом, который мало кто готов был принять даже из сторонников премьер-министра.       Но вот Заганос почувствовал в первую очередь нечто совсем другое. Луи искал сторонников, тех, кто смог бы его по-настоящему понять, готов был разделить с ним его радости и печали. Вот только, к сожалению, его поиски успехом так и не увенчались, после всего того огромного вклада в развитие страны его приговорили его же люди к ужасным страданиям. Думая в свое время подставить министра Луи, Заганос и понятия не имел каким кошмаром всё это способно обернуться. Плохо, недопустимо и … совсем непростительно! А Луи, похоже, не только начал считать себя во всем виноватым, но и был абсолютно сломлен. Никто бы не посмел, будучи хоть сколько-нибудь в здравом уме из придворных лекарей пообещать Заганосу, что пленник поправится.       Сейчас Заганоса радовало и одновременно всерьез настораживало то, насколько адекватным кажется теперь министр, ведь прошло совсем еще мало времени как они прибыли в Турцию все вместе. Играет роль? И для чего же? У него не может быть скрытых умыслов, он абсолютно беспомощен и всеми брошен, а главное он сам более всех в это уверовал. Тогда … в чем же состоит истинная причина добровольного принятия на себя этой, новой роли?       Иногда Луи не может скрыть своего страха перед султаном, иной раз начинает его провоцировать. Завуалированные оскорбления быстро становятся прямыми обвинениями, но Заганос спокоен, он не ведется на эту игру и провокацию министра. То, что очередной план снова провалился, к огромному сожалению Заганоса, лишь сильнее мотивирует Луи повторять этот свой замысел, предпринимая до бесконечности много попыток. С каждым новым днем Заганос понимает насколько на самом деле ему невыносимо то и дело видеть слезы в глазах министра. Тот их обычно прячет, иногда нет, потому как сделать это ему попросту не позволяет состояние. В такие минуты Заганос сам бывает едва в силах сохранять решительное спокойствие. Луи не знал и, конечно не мог бы поверить в искренность тех чувств, которые Заганос едва в состоянии от него скрыть; особенно в последнее время, продолжать о них умалчивать сделалось по-настоящему невыносимо.       Но если он будет неосторожен, то так ненароком он слишком сильно может напугать и без того, то и дело дрожащего в его руках министра. Луи едва-едва начал смотреть ему в глаза и говорить с ним не как с захватчиком-садистом, а как с человеком, который знает теперь о нем слишком, недопустимо уж много.       «Зачем вы скрываете их от меня вашу боль, министр Луи? Позвольте мне, наконец, стать для вас кем-то особенным!» − Заганос только и мечтал сказать Луи нечто такое, да еще и поубедительнее. Вот только никак не мог выбрать подходящий момент, Луи с каждым днем все больше и больше вызывал у Заганоса бесконечную жалость. Прежде Заганос полагал, что со временем обязательно во всем признается, а сейчас Луи виделся ему еще более жалким и беззащитным, сказать ему правду — значит рискнуть что это окажет на болезненного пленника самое удручающее влияние.       Несмотря на видимые улучшения, несмотря на то, что Луи мог самостоятельно двигаться хотя бы на кровати, ненадолго, правда, но присаживался, облокачиваясь спиной на мягкие подушки, но его сильное желание, наконец, встать с кровати виделось Заганосу грубой шуткой. У Луи, несмотря на весь его энтузиазм, внутри все могло всерьез разорваться, и это значило бы неминуемую смерть. Ладно хоть быструю, и Заганоса до ужаса пугало, что он может потерять человека ставшего настолько дорогим что не проходило ни дня и он постоянно думал о нем. И как только раньше он, правда ненадолго, но всё же мог смириться с мыслью о смерти бывшего премьер-министра Балт-рейна?! Невозможно, нет, Заганос был больше чем уверен, что сейчас попросту не смог бы вынести столь болезненную для себя потерю.       Иногда Луи заставлял себя улыбаться, Заганос не мог не понимать, чего стоит ему этот жест, вот только последнее время Луи значительно смягчился в отношении к турецкому султану. Порой даже удавалось мило с ним побеседовать. Заганосу нравилось касаться Луи используя для этого любой из доступных предлогов. Раньше Луи от любого, самого невинного и едва ощутимого прикосновения сильно вздрагивал, сейчас он уже намного лучше себя контролирует. Только страх, похоже, так никуда и не делся.       Доставляя совсем невинное и практически мимолетное удовольствие балтийцу, Заганос несмотря ни на что был счастлив от подобной близости, к которой, он пусть и вынуждал министра. Мягкие нежные поглаживание, то, как он растирал мазь по измученному, еще, казалось бы, совсем недавно пережитой болью тело, и то, как он смотрел министру Луи в глаза, шепотом обещая, что скоро закончит.       Когда случилось так, что Луи стал ненароком отвечать на ласки султана невольной полуулыбкой? И что она могла значить для султана, да и для них обоих? Луи не мог отказаться от прежней жизни, ему невыносима стала теперешняя реальность. Он хотел умереть или попросту забыться. Заганос всё видел и всё понимал. И состояние министра с каждым днем беспокоило его сильнее. Луи очень сильно хотел абстрагироваться от султана, также, как и от новой, окружающей его теперь обстановки. Мечты, обернувшиеся прахом, вызывали лишь сожаления, заставляли Луи страдать. Премьер-министр взял всю ответственность за случившееся на себя. Он так хотел, чтобы всё пошло иначе, он сделал всё возможное, но проиграл…       Теперь Заганос то и дело видел слезы отчаяния в его глазах. Луи старался их скрывать от него, но получалось так себе. Вскоре Заганос кое-что придумал, что смогло сблизить его и министра. Невероятное терпение, выдержка, и приятные слова, нежные жесты, Заганос старался выглядеть всегда наиболее убедительным. − Как отдохнули, министр Луи? Луи не видел приближение Заганоса, не слышал и того, как тот вошел и успел настолько к нему приблизиться. Он практически вздрогнул, но кажется в последний миг всё-таки смог сдержаться. Заганос промолчал, явно делая выводы. − Не то чтобы очень. Впрочем, вы и так это знаете, мне никогда не привыкнуть ни к турецкому климату, ни к вашей спальни. − Климат в Турции довольно приятный. Да и спальня удобная …. Вы просто капризничаете, − Заганос позволил себе в этот момент улыбнуться, правда улыбка его была мягкой и покровительственной. В ответ Луи тоже улыбнулся, не поднимая на Заганоса свой заметно удрученный взгляд. Впрочем, Заганос видел только такого министра Луи с тех пор как тот очнулся. Но главное, что балтийца удалось выходить, а дальше — отчего-то Заганос был уверен, что всё должно обязательно наладиться. Жизни Луи здесь, в Турции рядом с ним уж точно ничего не грозит. У Заганоса то и дело появлялось желание сделать Луи приятное, сделать так, чтобы он так сильно не грустил. Вариантов как всегда была масса и не было никаких, которые наверняка бы стали на самом деле полезными в сложившейся ситуации. Приходилось идти на определенного рода риски. Но пока между ними не случилось еще ни одного какого-то слишком ужасного конфликта. Луи было невыносимо присутствие Заганоса, как, впрочем, и Махмута, он старался вести себя вызывающе, но у него так и не вышло никого из этих двоих разозлить. − Вы считаете, что я не благодарен? − Вовсе нет, я прекрасно понимаю ваши чувства. «Мне и самому сложно, порой, разобраться в истинной причине вашего самопожертвования… Но я, правда, изо всех сил стремлюсь вас понять. И я надеюсь, что уже совсем скоро я наконец приближусь к истине». − Ничего вы не понимаете! Ну правда, Заганос, к чему вся эта игра? − Зачем вы называете это игрой? Вы сами не перестаете заставлять себя изо дня в день чувствовать себя несчастным. − Вы снова обвините меня, господин султан? − Как я могу?! Никто лучше меня не знает, что вы пережили. − Говорите так, словно вы не имеете к этому «недоразумению» никакого отношения, а ведь наши судьбы связаны. − Я признаю это свое, как вы только что выразились, участие. Вы можете сколько угодно меня ненавидеть, если вам от этого действительно делается легче. Но, кажется так, вы только делаете себе лишь больнее. — Луи ухмыльнулся так до сих пор и не подняв на султана взгляда. Его состояние всё больше и больше начало беспокоить Заганоса. − Не нужно обо мне беспокоиться. Разве после военное мироустройство не должно отнимать все ваши силы? Отчего у вас находится столько свободного времени? Вы же хотели изменить привычный нам имеющийся порядок! А что же сейчас — отлыниваете? Я не хочу хоть сколько-нибудь занимать ваши мысли. Вы и сами прекрасно видите в каком я состоянии! … − Вирджилио, пожалуйста, не надо, − здесь Заганос присел к министру Луи на кровать, и вот — тот довольно сильно вздрогнул, потупив от той самой беспомощности взгляд. — Не нужно напрягаться, я давно хотел побыть с вами, но признаюсь, боялся разбудить. Кому как не мне знать про ваш чувствительный сон. Тем более, вы же понимаете, насколько важно для вас сейчас как можно больше отдыхать. − Хах, я только, кажется, и делаю, что сплю. Мне нельзя покидать это место, верно? − Вопрос министра заставил Заганоса удивиться. Он внимательно смотрел на мужчину, который был сейчас в такой интимной к нему близости. Луи по-прежнему слишком бледен, хуже того обычная дрожь снова заметно усилились, Заганос забеспокоился не больно ли Луи — вот так просто сидеть на кровати. Хотя уже пару дней министр так делал с позволения Заганоса, конечно, соблаговолившего стать его личным доктором.       Если Заганос не будет осторожен, если у Луи откроется одна серьезная рана, Заганос, уверен, что никогда не простит себе столь … фатальной ошибки. Луи полностью в его власти, без всякого сомнения, министр любит иногда делать вид, что это не так. Но это только напускное. Заганос недавно заметил интересный момент, Луи, конечно, ни за что не признал бы, но он стал дожидаться султана, а когда Заганос по той или иной причине задерживался, Луи начинал беспокоиться.       Сразу поняв в чем дело Заганос старался всякий раз показать, что для него министр Луи очень значим. Прикосновения становились более длительными и еще более увереннее чем были прежде. Иногда Заганосу счастливилось наблюдать как дорогой сердцу человек млеет от его нежнейших манипуляций, порой столь остро воспринимаемых чувствительным телом, и заставляющих Луи издавать звуки удовольствия пусть и навязанного ему чуть ли не насильно.       Едва слышные постанывания, которые Луи так сильно и беспрестанно хотел от него скрыть; он явно стыдился и сильно переживал во время врачебных манипуляций, проворачиваемых Заганосом. Позволяя пленнику лежать на боку, Заганос видел, что тот взял себе в привычку прятать лицо, на котором вынужденно отражались разнообразные эмоции. Чаще всего, особенно поначалу Луи просто плакал и довольно заметно. Слегка припухшее и раскрасневшееся от слез лицо сложновато скрыть.       Заганос старался избегать тем, которые Луи явно пугали. К тому же, Заганос для себя и так всё вызнал, можно сказать: за столь небольшой промежуток времени, узнал всё — абсолютно всё о том, что случилось с беднягой министром. После этих подробностей Заганос еще больше проникся к нему жалостью.       Раны Луи заживали, очень медленно, но заживали! Заганос с неким сознательным ужасом понимал, что то и дело ждет, когда, наконец, снова сможет помочь, сменить повязки и обработать раны. Как же Луи не хотел, чтобы Заганос снова и снова делал с ним всё это. Лечение он вовсе не считал необходимостью, к тому же, поведение султана, то, как он говорил с ним особенно последнее время, вгоняли Луи в краску.       Первое время, когда Луи еще далеко не смирился с присутствием врагов в своей жизни Заганос не мог управиться сам и брал с собой ассистента, которым согласился стать Махмут. Именно из-за того, что генерал стал свидетелем самых «грязных» и даже через чур откровенных подробностей лечения, проводимого Заганосом, Луи всерьез уверился, что после такого Махмут то и мог, что его откровенно презирать. Правда генерал совсем не показывал своих эмоций, и навещая Луи теперь говорил, что явно нравилось слышать Заганосу, но было ли это сказано лишь для того так и осталось для министра загадкой.       Луи часто лихорадило, то он сильно мерз, то не мог вынести жар от то и дело повышающейся температуры собственного тела. Скорей всего, такая реакция была обусловлена теми серьезными последствиями, которые возникли из-за заражения крови, правда, не особо запущенном, и всё же… Если бы Заганос не был умел, и не знал лекарское дело настолько хорошо, Луи наверняка давно был бы мертв. А он сумел перенести даже столь длинный пусть из Балтр-рейна в Турцию!       Вот только Луи ни в коем случае не считал такой расклад хоть сколько-нибудь удачным для себя. И да, он и сейчас заставлял себя не верить Заганосу. Тот всё прекрасно понимал, и не обижался. Но и Луи казалось, что меньше стал его ненавидеть или так Заганос просто хотел себя утешить?       Луи точно был рад, когда помощь Махмута, а точнее его неотъемлемое участие в этом кошмаре больше не понадобилась Заганосу. Правда, приходилось терпеть, обезболивающее давало отличный эффект, вот только от страха Заганос, к сожалению, министра лекарства так и не изобрел. Понимая, насколько мерзко выглядит в той или иной момент вынужденно принимая врачебные манипуляции со своим телом, Луи не хотел бы и сам себя видеть. Часто закрывал глаза, его веки подрагивали почти также, как и его тело. Его нутро сжималось, проход кровоточил, но гораздо меньше и уже практически вовсе не опасно.       Давно пора бы с ним как следует поговорить, но Луи всегда казался таким … неготовым для подобных разговоров. Зная насколько ужасно министр себя чувствует и осознает Заганос не осмеливался рисковать. Сегодня явно был не тот самый день, но Заганос не терял надежды. Похоже, у него действительно могло оставаться только это. − Вам можно делать что заблагорассудится. Вы здесь не пленник. Но как ваш доктор я прослежу, чтобы с вами ничего плохого не случилось, поэтому возможно я порой слишком строг и принципиален. Вас сейчас беспокоит моя чрезмерная забота? − Я ведь не могу отсюда уйти, а вы говорите, что не ограничиваете мою свободу? Хех, мне также строжайше запрещено и просто вставать с кровати. − Вы еще не настолько окрепли. Да и, куда вы собрались, министр Луи? Вам абсолютно некуда идти, вы и сами должны понимать, как и то, в каком вы состоянии. Я не позволю вам наделать глупостей. − С чего вдруг вас стало волновать всё это? Зачем я вам нужен, вы мне так толком и не ответили, сколько бы я не спрашивал. Некуда идти? Но это же вы разрушили мою страну. И всё равно я готов рискнуть и, наконец, оставить это место, оставить вас! − Скажите почему вы этого хотите? Что вам здесь не нравиться? Я вас чем-то обидел? − Вы задаете мне не те вопросы; они же бессмысленны по своей сути, тем более вы и сами прекрасно знаете на них ответ. − Знаю лишь, что вы хотите сделать мне больно. − Разве это…вообще возможно — хоть как-то вас задеть? − Считаете меня бездушным тираном? − Я … называл вас так? − Хм, министр Луи, вы часто имели в виду именно это, не так ли? − А вы вдруг решили обидеться? — Луи позволил своим губам выгнуться в легкой ухмылке. − Это было бы просто нелепо. − Считаете, что из-за случившегося я утратил разум? − Не говори так, ты сильно ослаб, вот и все. — Придвинувшись ближе Заганос обнял явно недоумевающего министра. На этот раз сопротивления не последовало, Заганос мог грудью ощущать прерывистое дыхание министра. — Не больно, когда я обнимаю вас вот так? — Заганос чуть отодвигая от себя министра старался поймать его взгляд. Кажется, происходящее уж точно не придавало Луи уверенности, его обычная нервическая едва заметная дрожь усилилась. − Вы слишком близко… − И почему же вас это так пугает? Я еще не разу не давал вам повода обвинять меня в нарушении данного обещания не причинять вам боль. − Хах, только не делайте из себя того, кем вы на самом деле не являетесь. − Постараюсь, но только ради вас. − А теперь…отпустите. − Не хочу, вы так сильно реагируете. Представьте, что я вам хоть сколько-нибудь симпатичен или хотя бы не столь отвратителен. − Вы об этом переживаете — о моем к вам отношении?! − Больше чем вы думаете. − … Тогда вы тем более понимаете, что лучше ко мне и вовсе не прикасаться… Я до сих пор практически не контролирую свое тело. Возможно так и будет до конца моих дней. Не стесняйтесь откровенных признаний, господин доктор. − Уверен, нет и не было ни одной причины, чтобы к вам нельзя было прикасаться, не придумываете только потому, что этого не выносите. Неужто я действительно настолько вам противен? Вы такой милый, когда смущаетесь. Я вам нравлюсь, не так ли? − Нет… замолчите, − но Заганос лишь еще ближе прижал к себе беспомощного министра. Отчего-то ему самому стало невероятно тепло от собственного жеста. Вот только — правильно ли он поступает? Луи всё это явно пугает, но что если … выход как раз в этой самой откровенности? Что тогда? Если так и есть, то Заганос вел себя неверно с самого начала, ведь он так и не сказал министру о своих чувствах! Конечно, он себя без конца оправдывал и продолжает тем, что не было подходящего момента…       Именно сейчас Заганос начал переосмысливать свое прошлое поведение. Министр Луи все время был настолько близко к нему, но лишь теперь Заганос понял, что мог бы сделать для него куда больше. Даже не просто для министра, а для их отношений: нынешних и будущих. Да и разве сохранившийся страх министра по отношению к нему не вина самого Заганоса?       Он должен был быть убедительнее, где-то настойчивее, а где-то куда более лояльным. Кажется, ошибок допущено уже вполне достаточно. И совсем нет смысла продолжать. − Даже, если вы меня ненавидите мне нравится быть к вам ближе. Можете обвинять меня в чем угодно, я всё приму, только позвольте быть рядом. — Луи, по-прежнему, недоумевая надеялся на то, что Заганос скоро уйдет, как обычно делал до этого, не угнетая пленника слишком долго своим присутствием и нежелательным вниманием. Но вот, турецкий султан отчего-то не уходил, а его объятия сделались только настойчивее. − Вы снова хотите сделать это со мной? − Нет, ну что вы. Хотел лишний раз удостовериться, что ваши раны заживают. − Хех, может все-таки не стоит? − Вам меня не переубедить, даже не пытайтесь, прошу. А то так, я и в самом деле начну ощущать себя вашим тюремщиком. − Заганос, зачем всё это?! Вы не должны меня обнимать, это никак не может быть похоже на ваше «лечение». − Мне нравится чувствовать с вами близость, уж простите мне мои манеры. Но я привык к прямоте и холодности, а вы, оказывается, слишком чувствительны. Нет, это очень даже хорошо. Если вам просто не нравится то, что я делаю, скажите мне, что это не относится к вашим предпочтениям. И лучше признайтесь, что обычно доставляет вам особенное удовольствие. − Думаете хоть что-либо сейчас способно доставить мне … удовольствие. Надеюсь, вы просто шутите… − У удовольствия слишком широкое определение. Обычно я сужу по реакции вашего тела, а не исходя из ваших слов. Мне необходимо знать, что я ни в коем случае не причиняю вам хоть какую-то боль, поэтому я столь внимателен и щепетилен, и, возможно, чрез меры настойчив.       Видеть, что ваше тело расслабилось в моих руках дает мне понять, что я делаю все правильно. Мне сделалось бы весьма приятно оттого, что вы перестали ждать от меня чего-то плохого. Если я посмел воспользоваться своим положением, то унизил в первую очередь себя самого. Вы думаете я смеюсь над вами? Поверьте, это совсем не так. До вас у меня не было ни с кем столь близких отношений, и я не знаю, как себя вести, поэтому часто допускаю ошибки. Знаю, моя неопытность не является хоть бы сколько-нибудь утешительным оправданием для вас, но все же — я молю вас о снисхождении. — Министру было тяжело и немного больно, поверить Заганосу он не мог, не хотел, понимал, что всё это попросту недопустимо. Его бы никто не понял, их бы никто не понял. Но сейчас, у Луи больше не осталось ни сторонников, ни власти, ни страны, должности, которой и правда, он имел неосторожность гордиться.       Даже если закрыть на всё глаза, и попытаться начать жизнь заново, хотел бы он начать ее здесь, тем более еще и с человеком, которого ему так и не посчастливилось разгадать? Слишком амбициозно думать о чем-то подобном, в любом случае, вполне возможно, что он не сможет даже встать с кровати до конца своих дней. Но может, ему не так уж много осталось терпеть всё это? − Наверное мне стоит просто принять и смириться с вами. Вы для меня суровая неизбежность, почти роковая ирония судьбы. − Вы бессовестно утрируете. Впрочем, я тоже бессовестный, поэтому и не даю Вам отдохнуть. «Но жизни без Вас я попросту не вынесу. Вы и представить себе не сможете насколько Вы мне дороги!       Вы не понимаете моих причин, в то время, когда я не понимаю Ваших. Наши чувства и обстоятельства под влиянием которых мы должны жить, видятся такими противоречивыми. Но я слишком много и часто думал о Вас прежде чем мне наконец посчастливилось Вас заполучить. Министр Луи, Вы отвергаете мою помощь, тогда как я ее Вам изо дня в день неустанно продолжаю навязывать. Я ничего от Вас не прошу, ни к чему Вас не принуждаю, молю лишь только о Вашем ко мне снисхождении.       Помню Вы так тяжело переносили долгую дорогу сюда. Но причин тому было несколько. Не хотели покидать Балт-рейн, несмотря на то, что там с Вами случилось. Помню Ваш безнадежный, полный ненависти и отчаяния взгляд, да и то, как Вы, несмотря на Ваш непокорный нрав то и дело прижимались ко мне, приходя в себя от ужасных кошмаров! А сейчас, мне удается наблюдать лишь за тем, как Вы смотрите в окно, не видя ничего кроме пустоты, поселившейся в Вашем холодном сердце. Когда я остался совсем один у меня были во многом похожие ощущения и потребность забыться, отомстить, начать все заново.       Но мы не так похожи, как бы мне того хотелось, как изначально виделось. Потерять Балт-рейн означало для Вас потерять все. А для меня − обрести новый смысл, волю к жизни, еще более выраженную неотвратимую.       Рука, которую я Вам протягиваю изо дня в день, так и осталась без Вашего внимания. От этого мне только больше становится Вас жаль.       Вам неловко от моей заботы и от моего вынужденного участия в Вашей жизни. Как же по-прежнему слишком заметно меня стесняетесь. А мы ведь уже через многое прошли. Вспомните как бывало нам хорошо вместе пусть даже только на пару мгновений.       Дорога, которую я боялся Вы плохо перенесете стала испытанием и для меня самого. Мы были вдвоем внутри плотно завешанного темной тканью дормеза. Несмотря на принятое Вами успокоительное, признаю, что насильно Вас им напоил, спали вы крайне беспокойно. Вы надеялись, что не перенесете дорогу, и так навеки избавитесь от моей компании, я это сразу понял, когда уведомил Вас о нашем возвращении в Турцию.       Лагерь сворачивали недолго, похоже не только я с Махмутом хотели домой. Правда, мой генерал хотел добить остатки армии Леледерик, но я его кажется совсем разубедил делать нечто подобное. Рискованно и довольно затратно по времени, герцогиня перебралась на свои фамильные земли, которые не отличались не радушием, не терпимым климатом. Местность неизвестная, повсюду враги… Да и хватит уже с балтийцев. Сейчас я уже не так уверен в необходимости разрушения их столицы. Некогда поистине красивый город, окруженный водой, и непреступными стенами императорского замка Сент-Мишель. Но…стены мы разрушили, а город захватили и разграбили. Ужасно, но много плохого случилось еще до нашего прихода. Нам было невозможно остановить этот хаос, возможно я какое-то время им даже наслаждался, теша свое эго. Императора убил Махмут… Зачем он тогда только сказал тебе об этом? Бессмысленно и неразумно, тем более ты больше никогда не вернешься в Балт-рейн. Я ни за что не позволю этому случиться.       Ты лежал подле меня как я того и хотел хотя рядом было еще одно спальное место на противоположной стороне дормеза. Вначале я занял его, ждал пока лекарство подействует, и ты заснешь. Отвернувшись от меня, ты снова прятал лицо: − Не надо, оставьте меня здесь, господин султан… − Ну что Вы, я не могу так поступить. Вам нужен уход и покой. Постарайтесь не думать о том, чего Вам уже удастся изменить. − Вы же не всерьез думаете, что мне теперь что-то вообще может удаться? — Задав вопрос ты ко мне даже не повернулся. Я наблюдал, наверное, даже слишком сосредоточенно не отрывая взгляда от твоей то и дело подрагивающей спины. Снова так хотелось к тебе прикоснуться. Как бы я мечтал тебя обнять. Но я не мог, слишком рискованно было тогда это делать. А вот сейчас, я рад, что твое тело уже заметно зажило. − Неужто Вы настолько отчаялись? Но Вы живы министр, а остальное… Наше предложение, Вы в любое время можете его обдумать. − Нет. Мой ответ был окончательным. Я не планирую работать на Вас, господин турецкий султан. Как же плохо Вы обо мне думаете. − Разве Балт-рейн для Вас не в приоритете? Или же его интересам Вы предпочитаете тешить собственную гордость? − Ха! А Вам похоже понравилось меня оскорблять. − Не больше чем Вам меня. — На это Луи несколько неловко обернулся, он взглянул на Заганоса лишь на миг. — Когда это я Вас оскорблял? Тем более, я прекрасно понимаю, что Вы всегда можете сделать со мной что угодно, если, конечно, захотите. — Луи снова опустил взгляд и отвернулся от султана. Но Заганос успел заметить, несмотря на принятые обезболивающие, министр временами все же испытывал боль. Следующий раз у Заганоса будет куда больше выбора лекарственных средств. Тогда они будут уже в Турции. Война не пощадила дороги, добираться стало куда затратней по времени и вовсе не так комфортно, как прежде. Будет худо, если дормез будет слегка потрясывать на некоторых, особенно проблемных участках дороги.       Слегка приподнявшись на локтях, Луи заставил себя присесть. Заганосу это явно не понравилось, но он смолчал. Перебинтованная на запястье рука потянулась к шторе. Вид из окна Луи заставил прикрыть искалеченной рукой глаза. Ужасно, и во всем виноват он и проводимая им рискованная амбициозная имперская политика, а также человек, сидящий, напротив. − Это последствия пожара. — В свою очередь Заганос тоже отдернул штору. Но его взгляд на выжженной местности окружающей большую дорогу долго не задержался. Его пронзительный взгляд снова был обращен на Луи. − Вы сделали нечто ужасное. − Если я извинюсь, Вам станет от этого легче? − … Лучше бы Вы смогли вовремя остановиться… Лучше бы Вы оставили меня там, погибать вместе с моей страной. − Замолчи, не смей такое говорить! − Это приказ или все же Ваши извинения?       Схватив Луи за плечо, почти рассерженный Заганос, негодуя на себя понял, что долго сохранять самообладание с этим человеком ему еще учиться и учиться. Расстояние между ними сократилось до интимной близости. Недопустимой близости для министра. Луи прижался к спинке дорожной кровати, его взгляд опущен, не то, чтобы он не рассчитывал на подобную реакцию со стороны султана. Свою несомненную здесь роль сыграло его отчаяние.       Откуда Луи было знать о настоящих намерениях султана, более того, по поведению султана нельзя предсказать что-то определенное. Он сам словно боялся и не допускал то, чего хотелось ему на самом деле. А увидев в такой близи что окраин столицы остались в буквальном смысле одни развалины, Луи точно сделался не готов слушать турецкого султана. Заганос не прекратил войну, хотя давно запросто мог это сделать. Турция победила, но захотела не просто захватить его страну, а уничтожить, исполняя давнюю мечту своего нового правителя. − Я не могу тебе приказывать, прости мою грубость. — Погладив министра по плечу, Заганос вернулся на свое место. — Не нужно смотреть, − Заганос всё же решил плотно завешать окно, Луи не стал его не останавливать, ни что-либо говорить. Но и его молчание и снова этот опущенный взгляд были во многом знаковыми. Больно видеть бывшего самого опасного врага таким жалким, хуже всего, что Луи сам прекрасно осознавал свое положение, Заганосу было до него так просто не достучаться. Да и только…здесь, где повсюду разрушения Луи и слушать его не станет. Вот только и молчание быстро сделалось султану невыносимо.