Неожиданная помощь заклятого врага

      Луи проснулся, нервозно озираясь вокруг. Они были всё еще в пути. Когда это вообще он умудрился заснуть, тем более, под пронзительным взглядом этого человека? Наверное, эффект обезболивающего, лекарства, что заставил принять Заганос. Зато боль будто бы совсем прошла, только ощущалась ужасная слабость.       Пока министр спал, Заганос был рядом и глаз с него не спускал. Спал министр беспокойно, если это вообще можно было назвать сном. Лекарство дало сильный эффект, и, несомненно, Заганос понимал, что лучше всего будет, если Луи вообще проспит всю дорогу.       Вот только перед этим, султан хотел откровенно поговорить с премьер-министром Балт-рейна. Но, как оказалось, это было слишком уж амбициозное желание. Разговора совсем не вышло. Вскоре после этой нелепой попытки Заганоса объясниться, Луи быстро заснул.       И тогда Заганос подсел к нему ближе, еще ближе. Перебирая волнистые пряди салатового цвета волос своими пальцами, Заганос даже позволил себе улыбку. Просто продержаться еще немного, а после, в Турции у Заганоса появится, наконец, возможность оказать министру самую лучшую помощь. Лагерные условия, какими хорошими они не были, не могли стать сколько-нибудь приемлемыми для человека в подобном состоянии.       Путь предстоял неблизкий, и Заганос не мог не понимать насколько тяжелой может сделаться дорога для министра. Несмотря на все риски, султан пошел на такой выбор, потому что из Балт-рейна давно пора выбираться.       Былые мечты о мести после их осуществления не принесли Заганосу ожидаемого удовлетворения. Обожженные развалины и мертвые тела врагов уже скорее угнетали, чем свидетельствовали об его триумфе.       Очнулся Луи быстрее, чем даже изначально предполагал Заганос. И если принятое Луи лекарство снимало болевые спазмы, то чувство неловкости оставалось. Очнуться буквально в руках врага, заставило Луи испуганно вздрогнуть. Он хотел оттолкнуть Заганоса, не в состоянии скрыть своего недовольства происходящим, вот только руки его практически не слушались. А из-за попытки подобной активности левое запястье болезненно дало знать об еще и вовсе не успевших зажить повреждениях.       Глупая попытка, и о чём он только думал? Заганос смотрел на него с жалостью, которую даже не счел нужным скрыть. Как отвратительно, стыдно и пугающе жалко.       Луи боялся, что Заганос его предаст, что это всего лишь жестокая игра победителей, не предвещавшая ему ничего хорошего. Он бы даже совсем не удивился. Но Заганос вел себя достойно, был стоически спокоен и, на удивление, добр к нему. Терпение и лояльность турецкого султана не могли не вызывать у Луи столько самых банальных вопросов.       Заганос говорил о том, что Луи не готов был услышать и говорил об этом слишком убедительно. Некогда искренняя, сдержанная улыбка турецкого султана, его слова и заверения в своей бескорыстной помощи… Здесь Луи начинал сомневаться в своих собственных чувствах к этому необычному человеку.       − Как ваше самочувствие?       − … Зачем вы обняли меня? Вы так близко …       − Боялся, что вы упадете. Дороги стали небезопасны.       − Только из-за этого? Вы странно себя со мной ведете. Мне бы хотелось сохранить должную дистанцию.       − Я желал лишний раз удостоверится, что вы в безопасности.       − Вы слишком усердствуете. Это не то, чего бы я хотел.       − Хм, вы говорили мне, что хотите умереть. Махмут был прав, ваши выводы, возможно, вина вашего плохого самочувствия.       − Хах. Вот как вы решили заговорить.       − Не пойми неправильно, если я позволю тебе самовольничать, тебе станет хуже. Дорога еще долгая, сам знаешь. Тем более, сейчас, когда в целях безопасности приходится пользоваться объездными путями.       − Здесь тоже вы постарались. Уничтожили лучшую часть Румелианы, господин султан. Надеюсь, вы счастливы. — Несмотря на возникшую тут же, ужасную, неприятную боль Луи ударил Заганоса по лицу, тем самым слегка оттолкнув, и почти мгновенно разрушив, созданную турецким султаном «идиллию». Стало больно, Луи вскрикнул, всё-таки запястье было сломано, а перевязка по сути ничего не давала. Руками лучше было не пользоваться еще довольно долгое время.       − А вы, похоже, совсем несчастны. — Заганос нависая над министром, держал его руку чуть повыше запястья. Их лица были так близко, что можно было ощутить чужое дыхание. В глазах цвета изумрудов блестели слезы. Но Луи смотрел, прямо не отводя от Заганоса взгляд, впервые после того, как очнулся.       Несмотря на пощечину, Заганос не сделался хоть сколько-нибудь зол, он просто смотрел на Луи так, словно хотел его понять, прочитать его мысли. Луи хотел бы того же самого.       − Отпустите, − прошептал Луи.       − Ответьте мне на вопрос и тогда, возможно, я подумаю над этим.       − Вы меня шантажируете? − Луи заставил себя улыбнуться. Кажется, лишь в этот момент Заганос обратил внимание насколько сильным контрастом выступает грустный взгляд министра с его самоуверенной улыбкой.       «Почему я молчу? Почему так на него смотрю? Луи ведь боится. Он меня ненавидит и имеет полное на то право. А я должен ненавидеть его. Но разве вражда между нами не должна была давно закончиться? Великая Румелианская война Балт-рейном проиграна, почему он никак не смирится?!       Точно, меня это слишком злит! Но я должен во чтобы то ни стало сохранять самообладание. Любое мое неосторожное движение может серьезно навредить».       − Успокойся. Я просто хочу знать причину, по которой ты так упираешься. Всё давно кончено. Нам остается жить, пусть даже на пепелище.       − Отпусти! Отпусти… Я не обязан тебе отвечать. Но если ты так хочешь знать, то ты мне отвратителен. Этого вполне достаточно, чтобы не желать твоей помощи.       − Хм, не убедил. — Заганос усмехнулся, почему-то его улыбка показалась министру зловещей. Нет, он давно был не в порядке. Рука задрожала, Луи сглотнул. Увидев такую реакцию, Заганос отпустил руку министра. Но дрожь не прошла. Луи уже на него не смотрел. Нет, такой результат Заганоса, конечно же, устроить не мог.       − Я дам тебе еще лекарство. Боль возвращается? — задавая такой вопрос, Заганос уже начал искать нужную лекарственную смесь. Чтобы Луи не сказал, решение было уже принято. Побледневший и то и дело подрагивающий человек находившийся в такой ощутимой близости, что Заганос мог слышать даже его дыхание, не мог сопротивляться. Конечно, Заганос знал об этом и всё же отчего-то он не хотел, чтобы его помощь напоминала насилие.       «Я хочу от него слишком многого. Луи устал, для него вся наша дорога один сплошной кошмар, начинающая боль заставляет каждый раз плакать, его безуспешные попытки это от меня укрыть заставляют страдать только сильнее…       Не следует вообще с ним говорить, по крайней мере пока его состояние не станет приемлемо для разговоров. Очевидно Луи слишком зол на меня, он каждый раз дает мне понять, что помощь от меня сравнима с оскорблением его чести.       Уверен, его слова что он хотел бы умереть в том, устроенном нами пожаре лживы. Но как же мне неприятно слышать подобное. Я же должен понимать, что его со мной препирательства не более чем очередная его попытка вывести меня на неподобающие откровения.       Молчаливый, Луи как никогда уязвим, мне следует держать себя в руках. Больше вопросы я задавать не стану. Если что, надо дать ему понять на будущее, я всегда буду готов поговорить с ним о том, что его беспокоит. Так надеюсь обрести хоть толику его доверия до того времени».       Луи смотрел на руки султана. Заганос его слегка приподнял чтобы осторожно напоить лекарством. Прикрыв глаза Луи изобразил послушание, впрочем, лекарство Заганоса в прошлый раз очень быстро помогло если не избавиться, то хотя бы приглушить невыносимую боль. Сопротивляться не было смысла, да и это было попросту невозможно. Запястье до сих пор напоминало о той недопустимой дерзости в отношении султана. Но Заганос, на удивление, совсем не разозлился.       Его покровительственный взгляд, такой уверенный и неотвратимый. Чтож, теперь вся Румелиана в его руках. А проигравшему премьер-министру Балт-рейна, казалось бы, не на что сетовать. Ему не только сохранили жизнь, но и обработали раны. Бинты хоть и были почти по всему телу кроме разве что головы, зато сделано это было аккуратно, они тонкие и почти не ощущались.       − Потерпи-те еще немного, лекарство скоро подействует, − Заганос решил лишний раз уведомить Луи об эффективности только что принятого им содержимого стакана. Но Луи так ему ничего и не ответил. «Возможно до сих пор обижается… Конечно, здесь только моя вина; всё это время я слишком на него давил. Ждал ответов, которые Луи дать не может, и вряд ли хоть что-нибудь в этом мире способно изменить его нынешнюю предубежденность в отношении ко мне. Вот если бы обстоятельства нашего «близкого» знакомства были другими, то возможно тогда… Луи точно не стал бы моей собственностью».       Никакого самообмана, Заганос отлично понимал свои чувства к этому человеку как бы хорошо ему не удавалось их от него скрывать. Заганос также осознавал, что из-за того, что случилось, Луи никогда его не примет. Это попросту невозможная и недостижимая грязная мечта. Хотя не такая уж и грязная.       Оказывая пленнику мед.помощь, Заганос не мог даже думать о том, что многим раньше какое-то время представлял вражеского премьер-министра без одежды. И когда же такое началось? После той их встречи? Так называемых проваленных переговоров? Да, в тот раз мира не хотел даже Махмут.       Балт-рейн оказался в тяжелых, невыгодных обстоятельствах, но Леледерик и Луи не думали сдаваться. Император Гобальт просто абстрагировался от происходящего, привычно смотря на всю ситуацию свысока. Балт-рейну нужен был другой человек во главе, тем более в такое сложное, кризисное для страны время.       Заганос представлял Турцию, к тому времени его сделали султаном, а Махмут стал его заместителем. Министр Луи ненавидел тогда свою роль; он вынужденно согласился на эти нелепые переговоры. Ему лично пришлось провести достаточно времени в не самой приятной для себя компании. Гобальт приказал Луи сделать всё возможное, чтобы заключить мир с давним врагом, который этого мира очевидно не желает. Как же Луи пытался сопротивляться. Одежда не должна была стать такой, они словно праздновали свое преждевременное поражение. Может тогда не лучше бы им всем просто встать на колени перед победителями.       Но Заганос четко сформулировал свое решение − «Мира не будет». Конечно, уничтожение Балт-рейна давно стало целью его жизни. Зачем тогда он согласился на переговоры? Он просто хотел увидеть ненавистного врага униженным, готовым на всё ради прощения.       − Министр Луи, отчего вы не желаете покончить с войной? Вы такой один, ваши сторонники не в счет. Большинство аристократии давно перепугано, империи пришел долгожданный конец, вы больше не в состоянии ничего изменить. Смиритесь, вы проиграли, − Заганосу шла парадная одежда султана, она подчеркивала его холодную привлекательность, на него смотрели, его слушались, его давно стали бояться даже во замке Сент-Мишель. Вел себя Заганос самодовольно, он наслаждался происходящим. Люди, почти умоляющие его о пощаде, вызывали невольную, но довольную улыбку полную превосходства и мстительного злорадства.       Сопровождающий султана генерал Беркут к тому времени признавался одним из самых талантливых полководцев Румелианы. Большие территориальные и человеческие потери − Балт-рейн в ловушке. А Махмут принял для себя решение что для мира без войн, лучше всего избавиться от такого агрессора как Балт-рейн навсегда. Переговоров хотела Балтийская аристократия, а император просто принял их строну, а не сторону своего премьер-министра.       Встреча наедине, враги смотрели на него с неподдельной решимостью, но не превосходством. Странно, ведь Заганос только что сказал о проигрыше, так почему настоял, чтобы они поговорили без свидетелей. К тому же взял с собой Махмута.       Леледерик была крайне возмущена, заявив, что пойдет с министром, но Гобальт сказал, что Луи сам должен все решить. Конечно охраны не было, а Махмут был профессиональным воином, отпускать Луи одного означало лишний раз подтвердить, что его жизнь больше не представляет особой ценности.       Но Луи удалось изобразить отсутствие страха и лишнего напряжения. Он вел себя непринужденно несмотря на обстановку, а потом пристально глядя в глаза султана принял его вызов:       − Господин султан, вы, правда, собираетесь уничтожить целую страну? Думаете вам это удастся? С вашей стороны будут огромные потери даже если вы решили переложить всю их тяжесть на плечи союзников. У нас осталась боеспособная армия и герцогиня способна ее возглавить. Вы еще ничего не выиграли.       Нашей аристократии свойственно бояться, как, впрочем, и вашей. Люди, не носящие меч менее решительны в своих взглядах и поступках.       − Но вы я смотрю не носите меч, министр. А вашей решимости хватит на весь Балт-рейн. — Тут Заганос схватил Луи за руку. Они стояли напротив друг друга, расстояние разделявшее их было небольшим. Заганос сделал решительный шаг вперед. Как же ему хотелось прикоснуться к этому человеку, способному изменить очевидный исход войны. Ему бы такого гения в подчинение, но…       Луи верен Гобальту. Он нервозно пытается вырваться, не выходит. Страх и презрение в его глазах и очевидная ненависть сводит мысль сделать ему предложение о предательстве на «нет». Но именно в тот день, Заганос решит подбросить письмо, дискредитирующее Луи. Гобальт не поверит своему министру и заключит его в камеру дабы угодить Заганосу. Но только всё пойдет не по плану. Военные действия не прекратятся, а враги министра Луи похитят его из тюремной камеры.       Сейчас, видя к какому ужасу привел тот его поступок, Заганос еще тогда бы всё изменил. Он бы заставил Гобальта отдать Луи ему. Сейчас Заганос не сомневается, что Гобальт бы пошел на это. Может он и ценил своего министра, но своя жизнь ему была куда дороже.       Невозможный до этого мир в обмен всего на одну жизнь. Хех, как нелепо! Но нынешний Заганос уверен, что не пожалел бы. Интересно Луи согласился бы стать его особенным партнером добровольно? Или первое время пришлось бы прибегать к насилию? Конечно, Заганос был бы нежен, он бы не торопился, он бы показал насколько на самом деле любит этого мужчину. Могло ли Луи на самом деле не понравиться? Ведь он предпочитает мужчин, а Заганос весьма умел. Только вот Луи тоже нравится быть сверху. Но это же не так принципиально, правда?       Луи так идет эта его одежда, а его рука токая и изящная, Заганос и не думал отпускать премьер-министра Балт-рейна, изучающе-насмехаясь смотря ему в глаза. Махмуту не понравилось, что Заганос позволил себе такую дерзость. Ещё немного и он обязательно вмешается в происходящее.       Видя, что попытки слишком слабы, Луи так и не повезло вырваться, Заганосу даже удалось получше разглядеть темные отеки под глазами балтийца; следы бессонных ночей и напряженной работы.       − Твой император не намерен больше сражаться. Сдавайся вслед за ним или пожалеешь, − угрозу сопровождала пугающая улыбка. Луи опустил взгляд, когда почувствовал, что Заганос сжал его вторую руку.       − Заганос, прекрати! Это неправильно, мы же не варвары! — Махмут хотел вмешаться, но Заганос очень зло на него посмотрел, это заставило Махмута отшатнуться.       − Вы ведете себя нелепо. Если вам приятно думать, что я единственный, кто не хочет так просто вам сдаваться, то вы совсем не знаете ни Балт-рейн, ни империи вообще. Вы правда хотите сделать Турцию империей?       − Мы уже империя, министр, а Балт-рейн трепыхается в агонии. — Их лица так близко, но Луи не показывал страха, хотя Заганос был уверен, что министр его испытывает. Заганос слышал его прерывистое дыхание, ощущал тонкий запах одеколона. Эта балтийская одежда так шла министру, подчеркивая красоту его фигуры. Интересно пошла бы турецкая? И почему он подумал об этом именно в тот момент?       Громкий шум разрушил воцарившееся молчание. Заганос ощутил сильный удар по лицу, он тут же вынужденно отпустил Луи. Выбив дверь в переговорную, герцогиня явно была не в себе от гнева. Если бы Махмут не заблокировал удар ее меча, Заганос остался бы без головы.       − Как ты смеешь вести себя здесь словно хозяин? Мы не проиграли вам, а поэтому переговоры бессмысленны, выметайтесь. — Леледерик нужно было сделать императором, она была решительна, войну выигрывают именно такие люди. Время компромиссов или уступок давно прошло. Сейчас на карту поставлено всё, один победитель, а второй мертвец. Другого исхода не будет. Аристократия лишь перепуганные крысы.       Луи смотрел на Леледерик почти с осуждением, вот только он не мог не восхищаться ее смелостью, как и весь двор. Она словно всем напомнила, что у Балтрйена есть гордость. Рукав рубашки помялся, у Заганоса оказалась такая сильная хватка. Луи едва мог скрыть дрожь. Им конец, император Гобальт всё уже решил, судя по его взгляду. Какое же сильное отчаяние испытал Луи, когда имел неосторожность встретиться с императором взглядом. Леледерик отстранят, отсылая с войском охранять границы, а его арестуют.       А вот Заганос не мог отвести взгляда от министра. Он еще чувствовал его в своих руках. Именно после этого Заганос и стал мечтать о близости с врагом. Но сперва он хотел, как следует наказать Луи за дерзость. Примерно с этого дня и начался кошмар, в последствии уничтоживший столицу Балт-рейна и ее окраины.       − Обезболивающее помогает, Вирджилио?       − Не смейте так меня называть. У вас плохая память?       Заганос погладил руку балтийца, как раз ту, которой Луи влепил ему пощечину. Надо же когда-то его оскорбили всего лишь слова почти отчаявшегося человека, а теперь он готов поцеловать эту руку. Луи было куда больнее чем Заганосу. Но даже в таком состоянии Луи показал свою готовность сопротивляться ненавистной заботе.       − Что вам нравится, когда делают для Вас в постели?       − Вы отвратительны! Как я мог проиграть такому ублюдку? … − Луи резко отвернулся на другой бок, подальше от Заганоса. На мгновение стало больно, но он прикусил губу, не позволив болезненному стону вырваться.        − Хах, я совсем не про это. — Вместо ожидаемого удара, рука Заганоса мягко погладила спину министра через одеяло. Почему с ним так себя вели? — Я хотел у вас узнать, что способно вас успокоить, помочь расслабиться? Вам нужно еще немного поспать перед приездом. Отдых и покой вот что вам сейчас наиболее необходимо.       Менять повязки можно не очень часто, тем более учитывая вашу к этому особую неприязнь. Но большее мое опасение вызывают ваши внутренние повреждения трещины и глубокие разрывы. Поэтому вам ни в коем случае нельзя делать резких движений даже на кровати, о ходьбе можете вообще забыть. Как и про стеснение.       Ваше тело полностью в моем распоряжении. Вы же прекрасно понимаете, что это значит.       Прости, но теперь тебе без меня не обойтись. Постарайся забыть про неприязнь, следующий раз я не допущу чтобы ты сделал себе больно.       − … Заганос… Наши отношения обречены на ненависть… Я никогда не смогу тебя простить. И не смирюсь с ролью твоей игрушки. Как ты планируешь меня контролировать, когда мне станет лучше? Или твое лечение этот вариант и вовсе не предполагает?       − Я сделаю всё возможное чтобы тебе помочь. Но тебя беспокоит сейчас совсем не это, верно? Когда мы наконец прибудем в Турцию, я размещу тебя в удобную для тебя комнату, я уже давно распорядился чтобы ее как следует приготовили. Нет, не переживай, это не пыточная. Я бы никогда не сделал бы тебе больно, не в этих обстоятельствах ни в каких-либо еще. Ты был и останешься моим самым достойны соперником, Вирджилио, этот факт неоспорим. Теперь, когда война окончена, я хочу быть твоим другом. Почему бы мне этого не хотеть? Кое в чем мы так с тобой похожи…       Ты угрожаешь мне что не смиришься со своим теперешнем положением из-за того, что понимаешь, что ничего не сможешь от меня скрыть. Тогда почему полагаешь что я могу что-то скрыть от тебя? Ты же также можешь понимать меня как я понимаю тебя. Во имя гордости ты даже собственному разуму сопротивляешься.       − Почему же «гордость»? Может это долг? Мой долг как премьер-министра жить ради Балт-рейна и умереть вместе с ним.       − Тогда возглавьте Балт-рейн и помогите Вашей драгоценной стране восстановиться. Вы единственный кто на это способен.       − Потому что других способных сделать это Вы убили? Я вам уже ответил, что не стану ничьей марионеткой…       − В вас сейчас говорит гордость, разве вы не понимаете? Думал вы не столь привередливы в выборе средств, если результат того стоит.       − Вы плохо меня знаете…       − Это так. Позвольте мне узнать вас получше. — Луи заметно напрягся. Заганос практически ощущал, как забилось его сердце. Он всё еще гладил министра по спине, совсем не боясь показаться слишком навязчивым.       − В любом случае мое решение не изменится. Не смейте на что-либо надеяться.       − Буду надеяться только на то, чтобы с вами поладить.       − Хотите сыграть в великодушие? Думаете я вас не знаю?       − Так заблуждаться не по мне. Уж вы-то меня знаете, не сомневаюсь. Луи скоро заснул. Заганос был доволен что лекарство способно приглушить его боль.       Они наконец сделали небольшую остановку. Спешка была ни к чему, здесь, им точно больше ничего не угрожало. Скоро они будут дома. Заганос решил немного прогуляться, приказав страже тщательно следить за Луи. Пройдясь по наскоро развернутому лагерю для отдыха, Заганос встретил Махмута. Тот был задумчив и довольно угрюм. Махмут выдавил из себя улыбку, так раньше он улыбался своим друзьям, которые когда-то были отличными союзниками в борьбе с Балт-рейном. Вот только сейчас лишь Заганоса он мог назвать своим другом, хотя ранее они никогда не были близки, их объединил лишь общий враг и во многом схожая цель. Но Махмут таки прибавил в росте и его фигуру можно было назвать крепкой и подтянутой.       Неудивительно, что молодой генерал привлекал девушек, при этом он мог сойтись с любой в отличие от того же Заганоса. Хотя попадались и более-менее подходящие пассии, только Заганосу не нравилось задумываться о браке даже с богатейшими принцессами Румерии.       Они уже отстраивали Турцию, восстанавливая города, в том числе и столицу после вторжения Леледерик не должно остаться и следа. Сейчас необходимо сделать Турцию безопасным местом, тем более если теперь ее стали называть империей даже некогда бывшие союзники.       И всё равно награбленного хватало на то, чтобы отстроить заново сразу несколько турецких столиц. Заганос не переживал о финансах. Богатая принцесса нужна не была. Та же Леледерик нуждаясь в финансах и в людях, вышла замуж за состоятельного маркиза, которого по слухам самолично убила в собственной постели. Либо его убил кто-то другой в Балтрейне творилась самая настоящая разруха, а убийство представителя знатного семейство уже практически никого не волновало.       Заганос во время похода часто не гнушался близостью с красивыми молодыми юношами, зрелыми мужчинами, из своего окружения и лагеря союзников, но это были лишь ни к чему не обязывающие встречи. Когда они разрушали Балт-рейн грабили и сжигали их города, Заганосу как-то привели пойманного юношу, который как выяснилось оказался не так молод, когда Заганос снял с его головы тканевый мешок. Решив поиграть с ненавистным балтийцем, уподобившись обычному воину, оправдывающего свое поведение понесенными тяготами войны, Заганос грубо и грязно взял его.       Нет, этот случай он не запомнил на всю жизнь, ведь были и другие. А запомнился мужчина своей какой-то невероятной схожестью с одним человеком, близость с которым оставалась для Заганоса лишь неприемлемой мечтой, которую никак не хотел признавать султан. Он был тогда слишком груб и резок, но в моменты особо глубокой близости он позвал несчастного пленника запретным для себя именем, бедняга вряд ли что-то понял, ведь буквально через несколько мгновений потерял сознание.       Пленник был настолько слаб, что Заганос даже развязал ему руки. И как такой человек только оказался на поле битвы? Возможно его просто поймали где-то на улице и решили пощадить, чтобы потом как следует развлечься в лагере. У него была типичная внешность для балтийца, а еще он практически не оказывал достойного сопротивления.       Если раньше Заганос не любил насилие в сексе, то этот случай сделался исключением. Как же он был жесток с этим пленником. Наутро, Заганос узнал, что плененный балтиец покончил с собой. Чтож, это Заганоса почти что задело. Он все равно он вскоре об этом быстро позабыл.       Почему же сейчас то воспоминание так живо восстало из памяти. Таким неприятные, немыслимые детали… Заганоса практически затошнило.       − Помнишь того раба, что я подобрал где-то в районе Флюминиса?       −Э? Раба? Не знаю о ком ты… Мы … приводили много пленных в лагерь, и мало кого потом отпускали.       − Он напомнил мне Вирджилио, и я насиловал его всю ночь. Бедняга, как же ему не повезло попасться мне на глаза. Наутро он покончил с собой.       − Я… признаться, слышал эту историю. Не было времени задумываться о ее подлинности.       − Тогда я поступил как последний мерзавец, и сейчас понимаю, что ужасно стыжусь содеянного. Как думаешь, рассказать Луи об этом? — В этот миг изумление Махмута было не передать словами.       − Должно быть ты шутишь? Ни в коем случае нельзя ему говорить. Или ты хочешь, чтобы он еще больше тебя возненавидел? — В отличие от Махмута Заганос был спокоен и привычно холоден:       − Он меня и так ненавидит. А я бы не хотел, чтобы между нами оставались недосказанности. Ты сам только что сказал, что из этого уже сделали историю. Луи все равно узнает раньше или позже.       − Я так не думаю. Не допускай до Луи посторонних, усиль охрану, мы не можем предоставить ему никакую свободу действий. То обещание было лишь утешением, или я снова что-то не понял из твоих замыслов?       − Изолировать Луи я не собираюсь. Он больше совсем не опасен, единственный вред, который он может причинить − это вред самому себе. И клянусь, я этого не допущу ни при каких обстоятельствах.       Пусть занимается чем хочет. Главное, чтобы он захотел … делать хоть что-то. Его нынешнее настроение вызывает у меня серьезное опасение.       − Но если ты расскажешь, министра Луи это ужаснет! Сам же говорил, что лучше не подвергать его лишнему стрессу. Сейчас он слишком уязвим к любого рода информации. — Махмут был явно недоволен желанием Заганоса быть честным с министром Луи.       Честность Махмут видел великим риском. Последнее время Заганос сам себе противоречил как ни посмотри. Его извечная уверенность в своей правоте, отчего-то начала раздражать Махмута. Прогулка по лагерю оказалась недолгой.       Махмут решил сказать Заганосу что намерен ехать с ним и Луи. Несколько удивленно на него посмотрев, Заганос всё же согласился. Луи должен проспать до конца их поездки, но даже если очнется раньше, присутствие Махмута будет Заганосу на руку. Ведь последний разговор с Луи выдался не из приятных.       − … Не понимаю, зачем ты хочешь быть откровенным с министром Луи? Я думаю это неправильно.       − Возможно. Вот только решение уже принято. Конечно, эту будет не первое что я ему скажу после пробуждения. И всё же лучшим будет от него ничего не скрывать. Втроем совсем не было тесно, дормез был довольно просторным и для четверых. Вот только у Махмута в голове не укладывалось то, что Заганос намеревался делать далее, после того как они вернуться в Турцию. Они не говорили об этом раньше. Более того Заганос крайне не любил откровенничать с кем бы то ни было, даже ближайших своих сподвижников не посвящал в свои планы, если только они не играли в них какую-то значимую роль. Махмут был уверен, что Заганос определенно что-то задумал, но никак не мог понять, что.       И единственным, кто, возможно мог понять Заганоса был министр Луи, правда сейчас он спал, но даже если бы нет, он вряд ли бы стал говорить с Махмутом о делах. Выглядел министр неважно, его дыхание было прерывистым. Зато живой, и всё же Махмута словно до сих пор мучило чувство вины. Заботливо, Заганос укрыл министра теплым дорожным пледом, но сон балтийца точно нельзя было назвать спокойным. Он то и дело постанывал, вздрагивал, а иногда даже вскрикивал. Махмуту было практически тяжело от этого всего. Заганос делал вид что не замечает. У него вообще отлично выходила вся эта игра.       − Тебя что-то беспокоит? — Заганос пристально смотрел на генерала. Махмут перестал смотреть на министра Луи. Похоже, он не слишком-то скрывал свои переживания.       − У министра Луи беспокойный сон. Такое было и раньше?       − Как только он очнулся я решил не затягивать с отъездом. Сейчас я напоил Луи лекарством, потому что ему необходим отдых. Похоже, у него нечто вроде хронической бессонницы. Не видел, чтобы он засыпал самостоятельно без приема необходимых лекарств. Полагаю, из-за того, что он нас ненавидит, до сих пор подозревает в злом умысле — не представляю даже на сколько ему должно быть тяжело.       Их хорошенько тряхануло; Заганос лёгким умелым движением придержал Луи, не без помощи Махмута, конечно.       − Первое чем нужно будет заняться это восстановление дорог. — Неудовлетворенно вздохнул султан.       − Министр Луи еще больше побледнел. Заганос, кажется ему стало хуже.       − С чего ты взял? — со всей присущей себе осторожностью, Заганос не мог не проверить. − Ему тяжело дается дорога вот и всё.       − Как они могли с ним так поступить, он же был их премьер-министром?       − Трусы просто спятили, они не хотели сражаться, ни к чему не стремились. Им было плевать на страну, которую они присягали защищать, желание сделать карьеру и улучшить свое благосостояние за чужой счет − единственное что им было нужно. Познав все прелести войны, они давно поняли, что им ничего не светит. Балтрейнский мусор не меняется даже со временем.       Но…в случившемся виноваты не только они. Мы…я должен был остановиться. Сейчас уже поздно. Теперь нашу Турецкую империю будет ненавидеть не одно поколение балтийцев, нам остается лишь принять новую роль и усилить защиту.       − Ты… Заганос, я слышал ты самолично убил тех людей, которые издевались над министром Луи. — Махмут всё-таки решился начать этот неловкий разговор.       −Я приказал их убить, а перед тем допросил. Мне нужно было знать о произошедшем с Луи в самых мельчайших подробностях.       − И ты, конечно, смог узнать всё что тебя интересовало?       − Хм; и да и нет. Но они готовы были выложить всё и без пыток. А я так хотел их подольше помучить. Знаешь, думал оставить им жизни до тех пор как Луи не станет лучше. Пусть бы он сам выбрал для них смерть, но я передумал так поступать. Да я, признаться, не имею понятия как бы он на это отреагировал.       − Расскажешь ему об их смерти? О том, что ты отомстил? − Махмут улыбнулся.       − Согласен, так поступить будет правильней всего.       − Ты не уверен? Не хочешь, чтобы министр Луи думал о тебе плохо? Но всё же ты хочешь признаться ему в том, что сделал с тем мужчиной и при подобных обстоятельствах… Я совсем тебя не понимаю. Тем более, ты не сказал министру о своих настоящих чувствах и думаю вряд ли скажешь…       Что тебя так тревожит, зачем ты хочешь всё усложнить? Министр Луи теперь и так от тебя никуда не денется. Ему некуда возвращаться. Вокруг одни руины, хотя мы уже так далеко от Балтрейна. Эта война, и правда, слишком затянулась.       − Думаю сейчас не время и не место для подобных обсуждений. К тому же, министр Луи может скоро очнуться. Не могу быть уверенным насколько долго будет действовать препарат на этот раз. И…думаю, ты прав, нужно перелистнуть эту главу.       Вскрикнув Луи очнулся недоверчиво поглядывая на этих двоих. Снова Заганос был так близко, он его поддерживал, приподнимая за плечи. В те мгновения Луи словно задыхался. Унизительно понимать насколько ты жалок и беспомощен. Луи старался не смотреть на вынужденную компанию. Здесь теперь еще и генерал Беркут. Он тоже всё видел, не правда ли?       Луи снова хотел бы ударить Заганоса по лицу пусть даже при Махмуте. И зачем вообще Заганос решил привести сюда генерала? Вот только рука сейчас не способна была даже на это. Слезы блестели в глазах. Неприятный сон до сих пор преследовал его сознание.       − Выпейте, Вас наверняка мучает жажда.       − Нет, не нужно.       − Вы снова плаче? Вам больно, министр Луи?       Вопрос Махмута вызвал у Луи неловкость, он не ощущал, как по впалым щекам текли тоненькие дорожки слез. Луи не мог их утереть, Заганос быстро понял это его, не озвученное желание и достал мягкий тканевый платок. Снова прикосновения заставляющие ощутить ….Луи ужасную неловкость. − … Я видимо совсем разучился переносить поездки, − не без грусти признался министр Луи, вспоминая что-то из своего прошлого. До войны ему нравилось покидать Балт-рейн. Но Луи уже так давно не покидал территорию Сент-Мишеля.       Время, проведенное в компании насильников, казалось длилось бесконечно. Луи думал, что никогда оттуда не выберется, и встретит смерть в таком холодном гадком месте. Появление Заганоса и связанная с ним суета казалось тогда лишь наваждением.       Холодный, направленный на него взгляд лиловых глаз, суровое лицо, в сердце Заганоса казалось не осталось место для пощады.       Тогда Луи понял, что Заганос может сделать с ним всё что угодно, например, хорошенько помучить перед тем как убить. Ему давно не ценна была собственная жизнь, но ужасная смерть его всколыхнула, хотя до момента встречи с Заганосом, Луи думал, что ничего хуже, чем уже случилось с ним не будет.       Было больно, из прохода шла кровь, «игрушка» снова разрывала его нутро. Но сил кричать давно не было. Заганос бесстыдно прикасался к нему, кажется, несмотря на всё здесь случившееся, он не чувствовал смущения. Луи заставил себя собраться с последними силами и попросил султана о смерти.       Но султана не проняло даже это, только слегка удивило. Он отрицательно покачал головой. Действовал он быстро, у Луи сильно кружилась голова и окружающее было размыто. Но ощущения наоборот сделались еще более обостренными. Вот Заганос сорвал с себя плащ, при этом придерживая Луи. Не в силах сопротивляться, не в состоянии даже взглянуть в холодные бесконечно глубокие глаза господина султана, Луи едва дышал, тело быстро сковал страх.       Будучи распластанным на коленях у султана Луи ощущал не только привычную боль и страх, он снова почувствовал ужасный стыд. А потом снова была невероятно сильная боль, разрывающая стенки заднего прохода. Луи быстро потерял сознание.       Очнулся он уже в непривычном для себя месте, а боль быстро вернулась. Незнакомые люди, очевидно, турки, и вот вскоре он снова увидел Заганоса. Султан заставил его выпить какую-то жидкость. Обезболивающее? С чего такая доброта? И почему он всё еще жив? …       Вот и снова Заганос продолжает с ним играть в эту игру. Луи выглядел ужасно напуганным хоть и изо всех оставшихся у него сил старался это скрыть. Не было ощутимо, что ему стало заметно лучше с тех пор как он, наконец, пришел в себя в турецком лагере. Заганоса с Махмутом не могло не беспокоить что Луи не хочет принимать их помощь ни в каком случае.       Дело в гордости, а не только в естественном страхе, который сложно не испытывать человеку, пережившему насилие, тем более Заганоса Луи как считал своим врагом так и считает. Злой умысел министр Луи старается его отыскать. Хуже всего он всеми возможными способами дал Заганосу понять, что разрушение Балт-рейна ему никогда не простит, уверенно заявляя, что никакие другие отношения между самой банальной ненависти между ними невозможны. Конечно, факт разрушения столицы и окраин Заганос изменить не в силах, как, похоже, и заставить министра выслушать то, что так давно хотелось бы сказать.       Нет, будет крайне глупо признаваться ему сейчас в еще больших преступлениях помимо тех, про которые министр Луи уже и так слышал. Но если Заганос начнет ограничивать Луи, то чем он лучше тюремщика? Луи станет бояться его еще сильнее.       Дормез снова хорошо тряхнуло, Луи прижался к мягкой спинке дорожного диванчика, он снова не мог выносить себе столь внезапное прикосновение султана.       Заганос придержал Луи так чтобы тот наверняка не пострадал. Жест выдающий заботу и … почтение не подразумевавший какой-либо другой близости и всё равно Луи сделалось страшно.       − Вам лучше на что-то опереться. Давайте я сяду ближе и буду поддерживать Вас. Тогда Вы точно не упадете. Министр Луи? — Как бы то ни было, несмотря на все старания Заганоса Луи от него отстранился и снова опустил взгляд. Так уязвим и так осторожен, Заганос понял, что так сильно захотел обнять, но главное, чтобы Луи не заметил этого желания.       − Нам ещё долго ехать? Вы завешили окна, я не могу понять где мы находимся, могу лишь предположить…       − Ехать прилично. Мы делали остановку недавно, Вы спали, я не стал Вас будить. Отдых для Вас сейчас самое важное.       − Вот значит, как Вы думаете. Боюсь, что теперь не смогу заснуть так быстро… − Помимо всего прочего дискомфорта который никуда не делся, Луи начал практически внезапно ощущать неприятный холод, пробирающий до костей.       У него снова жар либо это из-за ужасного стресса и страха никак не дающего ему покоя, как бы Луи не старался заставить себя успокоиться всё это время. Но присутствие Заганоса слишком сильно на него давило. По Заганосу сложно было определить, что он ощущал в тот или иной момент, но даже так он слишком старался сгладить напряжение. Махмут не мог этого не видеть. Для него происходящее с султаном виделось очень странным, непонятным и совсем неприемлемым.       Раньше Заганос не позволял себе никаких превязаностей. Он жертвовал людьми так легко, лишь политический расчет руководил, личных мотивов за исключением бесконечной ненависти к Балт-рейну он не испытывал. Министр Луи рядом с ним выглядел таким болезненным и отстранённым. Он явно всем своим видом давал понять, что не хочет видеть рядом с собой ни султана, ни его генерала.       Впрочем, отчего Заганос не поручил приглядывать за министром Луи слугам и личной страже? Они бы исполнили приказ султана в лучшем виде. Луи бы ничего не грозило. Если только его состоянии опасно ухудшилось, то Заганосу могли просто об этом сразу же сообщить. Более того из-за присутствия Заганоса Луи ощущал страх и ужасную неловкость. Заганосу не удастся заставить министра Луи верить, он не станет ему подчиняться. Изначальный план Заганоса провалился стоило Луи только прийти в себя. Правда теперь для Заганоса это словно вообще ничего не значило. Он не собирался искать от этих отношений какой-либо выгоды, по крайней мере так казалось Махмуту.       «Непреодолимое желание быть с тобою рядом снова овладевает мной. Я сдерживаюсь как могу, тем самым лишь оттягиваю неизбежное. Какой же я эгоист. А тебе, оказывается, так идет роль жертвы…»       − Министр Луи, вам от меня не спрятаться, оставьте все эти бесполезные попыток. Как я вам уже и говорил, не нужно меня бояться. Я хочу вам помочь.       − Зачем вам это?       − Можете считать это раскаянием.       − Я вам не верю. Вы не хотите быть со мною откровенны. Какую цель вы до сих пор преследуете? Всю жизнь вы были поглощены местью, и сейчас, когда она свершилась, разве всё не должно было закончиться?       Или для вас это так и не стало концом? Но Балт-рейн разрушен, император убит, а боеспособная армия перестала существовать также благодаря вам. Осталась Леледерик, и призрачная надежда когда-нибудь отомстить, но теперь уже вам. Как думаете, мы имеем на это право, господин султан?       Заганос заставил себя слегка улыбнуться, главное, чтобы Луи не удалось вывести его из себя. Конечно, Луи делал это специально, он мечтал спровоцировать султана чтобы узнать правду или со всем покончить. Хуже всего в данной ситуации было то, что Луи до сих был уверен, что Заганос может на него действительно разозлиться и сделать больно. Как он вообще посмел такое допускать, учитывая действительность! Ведь Заганос не больше не меньше спас ему жизнь, обработал ужасные неприятные раны, а Луи до сих пор считает себя рядом с ним не в безопасности. И это не могло не злить султана.       Но как бы то ни было, Заганос старался не допускать лишних, таких недопустимых эмоций.       − Думаю, вы не хотите новой войны, министр Луи.       − С чего вы решили, что знаете, чего я хочу, а чего нет? Наше «близкое» с вами знакомство стало для меня, так сказать, вынужденным и совсем неприятным. К тому же, еще я полагал что оно будет недолгим, но вы решили иначе.       − Наверное, потому что хочу получше вас узнать, министр Луи, − нежданное прикосновение, Луи не заметил, когда Заганос прикоснулся пальцами к его подрагивающей мелкой дрожью руке, хоть он и держал большую часть своего тела укрываясь в теплый плед. Взгляд Заганоса был покровительственным, а его рука мягко, но требовательно начала поглаживать дрожащую руку министра.       Как же Луи всё это злило, Заганос только и делал что желал ему лишний раз продемонстрировать насколько жалок министр Луи.       − Отпустите мою руку, господин султан, − с трудом, но Луи заставил свой голос стать тверже.       − Так вам холодно? — улыбаясь, Заганос убрал руку перекладывая ее министру Луи на колено. В то мгновение Луи снова очень захотел ударить Заганоса по лицу, вот только помня насколько больно будет самому себе, решил этого не делать.       − К чему такая настойчивость? Зачем вы продолжаете меня мучить? …       − В мои намерения не входит вас мучить. Решили, что из-за моей ненависти к Балтрейн, вас я тоже могу только ненавидеть?       Мы не были личными врагами, зачем мне это? Войны больше не будет, всё давно закончилось, министр Луи. Моей ненависти тоже больше нет. Но, если хотите, вы можете меня ненавидеть, пусть вам от этого станет хоть немного легче.       − … это будет бессмысленно.       − Всё-таки так вы решили? Буду надеяться на вашу лояльность. Министр Луи слегка улыбнулся, Заганос убрал руку, находя это лучшим решением для данной ситуации. Он, и правда, слишком торопиться, чем только больше заставляет министра Луи чувствовать обман, видеть подвох.       Махмут решил оставаться просто безмолвным наблюдателем. Видя в каком министр Луи состоянии, лезть к нему с разговорами не лучшее что можно было сделать на тот момент.       Как быстро Луи снова заснул? Несмотря на прогноз Заганоса, он совсем быстро вырублился из-за собственной слабости. Махмут с Заганосом иногда переговаривались, но делали это вполголоса. Заметно уставший взгляд Заганоса то и дело послеживал за министром Луи. Пока он спал весьма спокойно, если это его состояние вообще можно было назвать сном.       Эта дорога домой о которой Заганос мечтал уже столь значительное время стала казаться ему бесконечной. Через какое-то время Луи сделалось явно нехорошо, он снова начал постанывать от кошмаров.       Прекрасно догадываясь что может сниться балтийцу, Заганос все же приобнял министра Луи, хоть тот и просил этого не делать. Но от этого самому Заганосу становилось гораздо спокойней. Насильственная забота, ставшая почти потребностью, быстро сделалась Заганосу привычной.       − Вирджилио, всё хорошо. Это сон, всего лишь сон. — Веки Луи подрагивали, а губы заметно напряглись словно сдерживая болевой стон. Заганос начал поглаживать плечо министра, приобнимая. Луи не вырывался и не просыпался от осторожных действий Заганоса. И вот он вскрикнул и сильно вздрогнул, а из его полуоткрывшихся в испуге глаз потекли невольные слезы.       Конечно, Заганос не мог оставаться безмолвным наблюдателем, пусть Луи так и не поднял на него взгляда. Он не хотел, чтобы его кто-то видел, тем более самый злейший и опасный враг его драгоценного Балт-рейна. Картинка перед глазами быстро сделалась размытой из-за слез, но Заганос и не думал отступать:       − Вы больше не там, не в вашем кошмаре. Вы теперь с нами, и мы позаботимся о вашей безопасности. — Добавил почти шёпотом: − Пожалуйста, облокотитесь на меня. Здесь нечего стесняться.       − Вы … никак не оставите меня. Тогда у меня нет права вам перечить, делайте что хотите. — Конечно, Заганос просто не мог не воспользоваться такой возможностью. Кошмары продолжались, Луи нервозно засыпал и просыпался, всякий раз ощущая на себе утешительные поглаживания Заганоса.       Невыносимое чувство слабости, нуждаемость в чужой защите, точнее… Луи во многом не хотел признаваться даже себе. Слишком стыдно, неправильно, он всё ещё жив, когда все его надежды обернулись полным крахом. Кажется, готовый даже завидовать тем политикам, которые погибли вместе со своей страной, Луи понимал, что выжить любой ценой точно никак не входило в его замыслы. А теперь он сделался вынужден принимать помощь тех, кого ненавидел.       Хуже всего становилось от умелых манипуляций Заганоса у которого получалось слишком быстро внушить доверие.       − Я хочу помочь и не оступлюсь, министр Луи, я уже давно принял решение. Простите меня за то, что ставлю вас перед фактом.       Всё время нахождения в турецком плену Заганос был с Луи, на удивление ласков, и это раздражало министра как ничто иное, ведь настолько сильно не соответствовало его собственным ожиданиям. Находится к султану слишком близко оказалось для Луи попросту недопустимо.       Скоро они должны добраться до турецкой столицы, интересно как изменила ее война? Ранее Заганос говорил, что последствия вторжения армии Леледерик уже успели устранить, а город по-новому отстроить; это во время войны-то?! Луи очень сомневался в правдивости подобных слов.       Очевидно, Заганос с самого начала лгал ему; вот только для чего ему это для Луи оставалось загадкой. Не проще ли опустить все эти формальности и перейти к пыткам, так, у султана будет куда больше возможностей узнать правду. Ровно за этим его и везут в турецкую столицу: практика публичных казней во время войны достигла своего апогея, и конечно же, его смерть должна стать завершением творящегося повсюду ужаса.       Вот только зачем Заганосу настолько переигрывать? Да и ещё своего преданного генерала позвал. Проницательный взгляд глубоких голубых глаз генерала Беркута невольно выдавал сколь множества смертей свидетелем стал их обладатель. Луи знал, что эти двое сделали с его соотечественниками и был в ужасе от грядущей грозящей ему расправы.       Прикрыв глаза он из последних сил старался привести мысли в порядок. Голова немного кружилась, к тому же Луи стал чувствовать голод, но не хотел ни о чем просить Заганоса.       Придерживая Луи за плечи, с заметным беспокойством, Заганос смотрел на балтийца, который то и дело старался не допустить их зрительный контакт.       − Если вам становится хуже, то я должен об этом знать.       − С чего вы взяли…что мне становится хуже? — прошептал Луи.       − Вы побледнели, и меня беспокоит ваше сердцебиение.       − Я…просто слишком устал.       − Мы скоро приедем. И всё же, хотите воды? Или может что-нибудь поесть?       − Пожалуй, я откажусь.       − Министр Луи, − начал Махмут: − вы нас настолько ненавидите, что готовы умереть в угоду лишь вашей гордости? Луи обреченно посмотрел на Махмута.       − Боюсь у меня нет другого выбора, надеюсь хотя бы гордость вы мне оставите… Услышав это, Заганос недовольно нахмурился. Он приподнял Луи, вынуждая их взгляды снова встретиться. Луи испытывал страх при подобной близости, пусть так, Заганос принял решение, что ранее слишком зацикливался каким человеком в представлении Луи он выглядит, а это ведь не такая уж и проблема. И он как будто забыл самое главное: ему важнее всего спасти Луи и защитить даже если тот его за это возненавидит.       У Заганоса давно сложилось определенное представление о состоянии здоровья Луи, и также им было сразу принято решение лично заниматься его ранами, хотя он и мог изначально оставить это дело придворным врачам.       Так, конечно же, Заганос надеялся сблизиться с Луи, с другой стороны, султан понимал и осознанно взял на себя все риски. Нет, в своих мед.умениях султан нисколько не сомневался, но вот то, что Луи его возможно просто возненавидит за все, пусть и исключительно врачебные манипуляции с его телом, но произведенные не только без его на то добровольного согласия, но и вопреки ему.       − У тебя сильный жар, ты выглядишь слишком ослабшим, нужно поесть, я прикажу повару приготовить тебе что-нибудь подходящее твоему нынешнему состоянию. Когда будем на месте я осмотрю тебя еще раз, а пока придется потерпеть. Только не вздумай терпеть боль, если поймешь, что она снова возвращается, обязательно мне скажи.       Послушно кивнув, Луи явно не собирался следовать воле султана. И это стало очевидно и Махмуту и Заганосу.       − Министр Луи, ваша смерть никак не поможет Балт-рейну, − заметил Махмут. — Зато пока вы живы, империя может восстановиться, пусть и не в прежних своих границах. Но так, хотя бы у нее появится шанс на спасение.       − Хах, как великодушно вы говорите, генерал. Возможно у империи и был бы шанс, если бы не смертные приговоры всем нашим выдающимся военным командирам, приведенные вами в исполнение.       − Я сделал это вынуждено!       − Разве? — истерически ухмыльнулся Луи. — Вы обижаетесь, генерал? А я вот хотел вас похвалить. Это был хороший ход, бесчеловечный, но хороший.       − Как вы можете быть настолько циничным, учитывая, что сами пережили из-за войны?       − В моих несчастьях виновата совсем не война лишь по причине собственной глупости и недальновидности я оказался в такой ситуации. Моими слабостями поспешили воспользоваться, но это нормально, было бы странно, если бы этого не сделали.       Здесь, конечно, очень важную лепту внесло письмо вашего султана, адресованное мне или, лучше сказать, моему императору?       Замечательный план, до сих пор восхищаюсь его продуманностью, пусть в нем и допускался определенный риск, ну куда же без него в нашем непростом деле?       − Не нужно об этом, − голос султана прозвучал повелевающее. — Махмут, министру Луи нужно сейчас отдыхать, не стоит приставать к нему с разговорами. Молча кивнув, Махмут продолжал смотреть на Луи и на Заганоса. Оба политика, похоже сейчас испытывали самые что ни наесть противоположные к друг другу чувства. Такой сильный контраст сил и возможностей. Казалось бы, они лучше других должны были уметь понимать друг друга, только на деле это выходило совсем наоборот.       Далее дорога прошла в молчании. Заганос позволял себе играть, поглаживая волнистые пряди министра, к явному неудовольствию последнего. А Махмут уныло за ними наблюдал.