Пятерка в убитой панельке

Миша столкнулся с одиночеством ещё в семь лет. Пока все дети из его двора били крапиву палкой, ломали кулички девочек или дрались друг с другом за наклейку с Джеки-Чаном, он учил Библию. Наизусть. Стоя на коленях, вглядывался в неразборчивый почерк книжки. Листал жёлтые, осыпающиеся пылью страницы. Если не дай бог отвлекался на что-то (начиная от криков за окном, заканчивая толчком в бок от бабушки) получал по спине ремнем от деда. Со всей силы, так, что дух из груди вышибало. Так, что глаза на лоб лезли. А ремень был хороший, из крокодиловой кожи, шершавый и тяжёлый. С железной бляшкой, иногда больно ударяющая по шее. Семейная, блядская реликвия, передающаяся по наследству. Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына. Притча 13.25. Он знал эту строчку наизусть, и даже если бы отрубили язык — все равно промычал бы. Мелкому Мише вдалбливали это в голову как что-то хорошее, нужное. Что так желает бог, а бог никогда не обманет детей своих. Он желает только счастья для людей. Миша не верил. Он ненавидел Бога. И дедушку. Он смотрел на иконы в церкви, и молился. Молился не за здоровье и счастье, не за умершую маму и её душу. Не замаливал все свои грехи, нет. Наоборот, умолял, просил, чтобы вся эта церковь сгорела к чертям. Потому что ад уже тут, на земле, в этом городе и на этой кухне, вместе с крестом Иисуса над раковиной. Святая дева Мария не была святой. Иначе почему она заставляет его беззвучно рыдать в душе, захлебываясь в своей злости и желанием убивать? Если ударят по правой щеке, подставь левую. Бабушка всегда говорила, что нужно терпеть. Сжимать зубы, ломать ногти, но не падать. Скулить, но не сдаваться. Заплакал? Слабак. Упал мордой в грязь? Ничтожество. Никто и звать тебя никак. Понеси наказание, чтобы получить благословение. Богу стыдно за тебя.

***

Мише уже не десять, а двадцать. Бог в его жизни остался только в виде шрамов на спине и выброшенного в снег креста, как только парень съехал из святого ада, в маленькую коммуналку. Сбежал от святых. С оторванными ногами и руками, но убежал. Сейчас вслепую ползет, пытаясь нащупать почву под собой. Обнимает колени, бегает взглядом по комнате. Привыкает, разглядывает, не трогает, но прищуренно наблюдает. Почти не дышит, замер на этом прожженном сигаретами диване, надеясь раствориться в воздухе. Миша чувствует, как парни из его комнаты принюхиваются. Наш? Или чужой? Будущий предатель или товарищ? Юра смакует незажженную сигарету во рту, задумчиво пялясь на будильник. Пять утра. Влад с кем-то спорит по телефону, так и не надев ничего на вверх. Миша же аккуратно разглядывает его шею, с огромным красным шрамом на горловине. Не задаёт вопросы, не лезет в душу, ведь попросту не имеет на это права. Просто тупо смотрит не отрываясь. Прожигает дыру своими зелёными глазками-бусинками. Ему отвечают тем же. Мысленно дёргают волосы, щупают лицо, хватают руки с обглоданными ногтями, трогают за коричневый свитер. Никакого физического контакта, зато сколько переглядок. — Мих, а давай отпразднуем твой приезд. Рыжик так и не закурив, лезет в какие-то шкафчики. Чем-то гремит, шелестит, трещит. Миша с большим усилием отрывается от разглядывания Влада, но потом вдруг хихикает. Картина маслом: котенок внаглую забирается сначала на спину Юры, качая хвостом, выпустив когти, а потом и вовсе на плечи. Да ещё и с таким видом, что он пират-капитан, а человек под ним — корабль. Через секунду и начинает играться с сигаретой за ухом «корабля», словно тот его заклятый враг. А потом не удержав равновесия, грохается на пол. Парни посмеиваются под недовольное фырканье кота. Юноша вытаскивает две коробки вина и совсем маленькую бутылку водки. — Как чувствовал, пригодятся. Дальше в ход идут стаканчики, словно украденные из школьной столовой. Такие стеклянные, СССР-ские, с номерком на дне. Миша замирает, молчит, вцепившись взглядом в алкоголь. — Я не пью. — Запьешь. По плечу ударяет Влад, улыбаясь. Губы все в маленьких царапках, а где-то даже малиновые болячки. В ответ Миша только ещё больше пугается. Откуда это дружелюбие? Его хотят напоить и убить? Ограбить? Изнасиловать? Продать органы на черный рынок? Да, наверняка да. Когда он мысленно смирился уже со своей смертью, ему протягивают открытую коробку «Ягодного» и пустой стакан. — Ты вообще пить пробовал? Влад гогочет, расположившись на противоположном конце комнаты, на подоконнике. Показывает наполовину поломанные клыки, бьёт по ушам своим вороньим хохотом. Миша кивает, вспоминая своей первый и последний раз. Украденный коньяк у деда. Иголки в пальцах, когда его спалили, и много-много криков. По спине от воспоминаний побежали мурашки-сороконожки. Ладони зачесались от фантомной боли. — Ну вот. Чего тогда боишься? — Ничего… В голове появляется мысль сделать это назло. Назло всем. Доказать (правда, непонятно кому) что он вполне имеет право выпить, не обращая внимания на тот случай пятилетней давности. Сейчас другие люди, другая обстановка, и даже если ему что-то подсыпят, а потом расчленят… Что же, минуты свободы стоят того. Через час небо становится светло-голубым, а какие-то мужики под окнами начинают агрессивно выяснять отношения. Юрка и Владик болтают между собой не останавливаясь. Миша слушает, так и не притронувшись к водке, но выпив два стакана вина. Полное расслабление, текущее по венам. Горько-сладкое, дешевое вино смешалось с кровью, ударяя в голову. Закуска в виде того самого печенья уже кончилась, вместо неё лежали какие-то соленые огурцы. От рук пахло бензином, сигаретами и сладостью. — Почему молчишь? Неожиданно спрашивает Рыжик, закуривая возле окна. В общей комнате не так много мебели. Диван, упирающийся в батарею под окном. Одно маленькое кресло, круглый стол, имеющий при себе много пятен неизвестного происхождения. И небольшой шкафчик для книг. Вместо ожидаемого Пушкина и Толстого, виднеются корешки Агаты Кристи и Буковски. Интересно. Две двери по углам, в одной из которых теперь будет жить Миша, а во второй… Про неё вообще неизвестно. — А что говорить? — А что угодно. Главное не молчать. Сглатывает. Переваривает эту фразу. Пытается понять вообще, с чего двум пацанам, с которыми они знакомы от силы часа полтора, нужны его слова. Раньше его наоборот заставляли издавать как можно меньше звуков. Тише воды, ниже травы. Не показывать характер, говорить в пол-голоса, и то, только когда спрашивают. Не брать что-то без разрешения. — Послезавтра в колледж. Я учусь на программиста. Выживаю на стипендию. Слышится свист. Влад ухмыляется, поднимая брови, и отпивая новую рюмку водки. — Ты здесь родился? — Да? — Что за район? — Гороховое поле. Ответом служит заторможенный кивок. Миша замолкает, отдирая с пальцев заусенцы. Воцаряется молчание. Каждый думает о своем. О том, что в холодильнике остались только сосиски за 23 рубля. О том, что Миша младше них, но старше Леры. О всяком-всяком. Неожиданно слышится звук ключей. Воздух свистит от громкого шелка замка. — Саша?!