привет, кис

      — Привет, кис, — Серёжа не успевал пробормотать «не называй меня так», потому что чужой язык настойчиво забирался в его рот через секунду после озвученной реплики. Снова. От столкновения зубами парень только поморщился, не отстраняясь. Слишком хотел Мишеля, чтобы от него оторваться, слишком хорошо помнил, что все закончится раньше, чем он успеет опомниться. Бестужев не изменял себе и привычкам. Первый смертный грех — жадность. И Серёжа, даже не пытаясь замедлиться, резко стягивает дурацкую, безумно Мишелю идущую черную водолазку.       Трубецкой не знал, что именно стало последней точкой долгой «ни-за-что-к-нему-не-приближайся» игры. Возможно, это был Мишель, расстегивающий рубашку на одну пуговицу больше приличного (да и сама рубашка с «приличным» имела мало общего). Или Мишель, грызущий фирменную ручку компании своего дяди — можно было бы поверить, что задумчиво, если бы не искрящийся взгляд, направленный прямо на Серёжу. Или Мишель в абсолютно пустом лифте, шепчущий ему на ухо, — что именно он шептал, Трубецкой не помнил. Второй смертный грех — похоть. «Я знаю неплохой отель в пятнадцати минутах отсюда. — Я не хочу ждать до отеля».       Ничего серьезного, раз в неделю, все выходные напролет, на полчаса между конф-коллами, в баре, в президентском люксе, в машине. Мишель неизменно первым восстанавливал дыхание, садясь среди смятых простыней или резким движением застегивая джинсы ценой в новый айфон. Неизменно первый предлагал курить. Неизменно сам вызывал такси и пропадал в неизвестном направлении для того, чтобы через два дня эффектно вернуться коротким сообщением. Третий смертный грех — гордыня. Серёжа никогда не спрашивал, где Мишель пропадает, — ему было все равно. Кажется, это чувство было взаимно.       Трубецкому ничего не стоило выучить его вдоль и поперек — Мишель поддавался, наклонялся ему навстречу, реагировал на прикосновения, слова и взгляды. Серёжа мог поднять его на руки, мог придавить собственным весом к кровати, мог на каждом миллиметре кожи сыграть сонату и только потом выпустить его руки из крепкой хватки. Четвертый смертный грех — сластолюбие. И Трубецкой никогда не ощущал, что ему достаточно, взгляд темных глаз убивал всякое чувство меры, а тормозом становилась только закончившаяся лента презервативов.       Когда он в первый раз увидел Мишеля в своей рубашке — мятой, только что поднятой с пола и еще пахнущей Gucci Guilty — он понял, что это зашло слишком далеко. Туда, куда он заходить вовсе не планировал. Бестужев закатал оба рукава и наклонился в поисках зажигалки, Серёжа посмотрел на часы и хрустнул пластиковой бутылкой с водой, опустошая ее. Когда у тебя день рождения, как зовут твою сестру, какой твой любимый цвет и любимый алкоголь, давай в следующий раз встретимся у меня дома. Пятый смертный грех — уныние. У них был негласный, но уговор: никаких вопросов, никаких свиданий, никаких влюбленностей. Мишель хотел Сережу до царапин на спине и синяков на бедрах, Сережа хотел его не меньше. Хотел его в своей жизни, зная, что это никогда не произойдет.       Спрашивать, есть ли у Мишеля кто-то еще, казалось бессмысленным в своей наивности и беспощадности. Никакой ответ не был бы удовлетворительным, ничто не заставило бы его отпустить. Серёжа не спрашивал, оставлял на бестужевской шее багровые засосы, сам выбирал отели и в последнее время часто уезжал первым. Шестой смертный грех — зависть. И всем, кто у Мишеля когда-то был, когда-то будет и сейчас, возможно, есть, всем, о ком они не говорили и говорить не станут, он завидовал, одновременно не завидуя никому. Серёжа знал, что таким (горячим? настоящим? податливым?) невозможным Мишель был только с ним.       Трубецкой раньше не подозревал, что треск ниток в тот момент, когда пуговицы отлетают от шелковой рубашки, заводит. Не думал, что впечатает Бестужева в дверь раньше, чем тот успеет поздороваться. Не предполагал, что выдохнутое ему в губы «кис» сделает собственные движения еще более импульсивными. Седьмой смертный грех — гнев. Он злился на Мишеля, что тому удалось сохранить дистанцию (а вот бестужевские пальцы в данный момент ее определенно сократили до невозможности). Он злился на себя, что не справился. И больше всего Серёжа злился, что, влюбившись, он вовсе не чувствовал себя проигравшим.