Папа

Публичная бета включена!

***

      Середина декабря в Саванне, по скромному мнению Мэтта, твоего одноклассника и товарища, выдалась на редкость холодной для города — народ, изнеженный привычными шестьюдесятью восемью градусами, теперь боязливо кутался в шерстяные кофты или плотные рубашки.       Твоя потертая временем джинсовка выглядела жалко. По правде, она даже не твоя — ты откопала ее в старых маминых вещах, которые она носила в твоем возрасте. Сейчас она бы ей уже и не подошла по размеру, даже несмотря на то, что куртка-то оверсайз.       Твоя усмешка, адресованная приятелю, расценивается как согласие, и ты посильнее кутаешься в джинсовый мешок; волосы на голове, сожженные дешевой красной краской, тщетно пытались согреть уши и голову, лишенную на сегодня шапки. Кто ж знал, что в середине дня солнце предательски спрячется за плотной завесой облаков, и станет еще холоднее, чем утром?       Идете с Мэттом через всю парковку, от дверей школьной столовой, обсуждаете сегодняшний скандал — болтает Мэтт, ты не застала драматичное расставание местных звездочек на публике, потому слушаешь его захлебывающуюся в волнении речь без особого интереса. Думаешь о своем — о том, что надо бы попросить друга докинуть тебя до супермаркета, поговорить с менеджером и устроиться работать — бабушке не хватает пары сотен на лекарства и долг за крайнюю госпитализацию деда. Оттуда пойдешь на своих двоих, через весь район, но точно успеешь домой к пяти. У тебя все рассчитано, старики не успеют начать волноваться.       Юбка на ветру страшно развевается, и ты думаешь — слава Богу, хватило ума надеть плотные колготы в последний момент перед выходом, а иначе совсем бы окоченела. Мэтт вытягивает длиннющую шею, высматривает собственный Фольксваген, и кивает в сторону машины, когда находит ее. Парковка, пожалуй, была самым популярным местом в вашей школе, после столовой — после уроков старшие классы околачивались возле своей или приятельской машины, разбившись на компании. Кто-то самый смелый и бессовестный включил радио на всю громкость, несмотря на угрозу попасть прямо «на ковер».       Конец две тысячи третьего года. Эпоха, когда молодежь осознает, что жизнь не вечная, и может оборваться в любой момент. Эпоха, когда молодежь живет сегодняшним днем.       К тебе это не относилось. Родившаяся у своих беспечных родителей, когда те еще даже не окончили школу, а после брошенная на попечение бабушки, работающей на полставки уборщицей в местной больнице, и дедушки-инвалида, тебе не было дела до вечеринок, ночевок и прочего. Твое хобби — подработка то тут, то там, а цель — поскорее закончить школу и пойти работать куда-нибудь на полную ставку. Деньги в вашей семье лишними не были — эта информация засела в твоей голове прочнее таблицы умножения, вросла прямо подкорку сразу после твоего рождения.       Ты не гений, и даже не умнее ровесников, но упорства в тебе не занимать, потому уже в четырнадцать ты учишься в десятом классе. Возможно, не нуждаясь твои старики в лечении, ты бы смогла поступить в муниципальный колледж.       Идете до машины размеренным шагом, уставшие после череды нудных тестов — конец семестра, оно и не удивительно. Даже неожиданная холодная погода на улице не в силах подогнать две пары длинных ног.       — Нормально, если по пути заскочим за пластинками? У Донны днюха скоро, поможешь выбрать, — говорит о своей девушке Мэтт.       Киваешь. Дрейк, старый менеджер из супермаркета, по твоим подсчетам, еще не скоро уйдет с работы, значит у тебя есть время в запасе.       Машина Мэтта находится чуть ли не в самом последнем ряду, в отдалении от всех автомобильных «тусовок» вашей школы. Кроме вас, в этой части людей почти нет, кроме невидимой для твоего зрения «минус три» фигуры возле потрепанного пикапа — в марках автомобилей ты не разбираешься, тебе было достаточно знать модель машины твоего друга.       Когда тонкая рука с потрескавшимся голубым лаком на ногтях тянется к ручке авто, Мэтт смотрит куда-то за тебя.       — Че за мужик смотрит в нашу сторону?       — Что?       Оборачиваешься, но лицо незнакомца рассмотреть не получается, слишком далеко. Замечаешь только, как его фигура отталкивается от капота машины и направляется в вашу сторону. Руки, судя по всему, спрятаны в карманы коричневой дубленки-авиатора.       — Он идет к нам, — констатирует факт твой приятель.       Чем ближе мужская фигура подходит к вам, тем больше ты убеждаешься, кого видишь перед собой. Губы поджимаются в напряжении, ладони мокреют за секунды — и это при пятидесяти градусах! Руки, как и сердце, все помнят — и крики за стеной, возмущения бабушки, когда твой отец приходил к вам под дверь, то ли к бывшей, то ли к их общему ребенку — к тебе.       Мэтт замечает, как твоя фигура замерла в одном положении, смотря на приближающегося странного типа. Лицо его скрыто кепкой, и с высоты роста юноши невозможно разглядеть неловкий взгляд, направленный в твою сторону.       Сколько ты себя помнишь, отец никогда не жил с тобой и твоей матерью, но иногда приезжал к вам, когда бабушки и дедушки не было дома. Иногда они вдвоем пропадали на несколько суток, а потом мама возвращалась к родителям и тебе одна, угашенной и с опухшим от слез и истерик лицом.       Мамы не стало в девяносто седьмом. Повесилась через неделю после того, как вышла из реабилитационного центра. В том же году дед пережил инсульт и перестал работать — вы с бабушкой практически остались вдвоем. Две целые души в семье где твой больной дедушка и папа-наркоман были непостоянными переменными.       С тех пор ты видела отца примерно раз в два-три месяца. К тебе в дом он больше не приходил — только караулил тебя после школы и подвозил до последнего поворота на улице, где его машину не увидит бабушка из окна. Рассказывал захватывающие небылицы о своих путешествиях, о друзьях, имена которых менялись каждые десять минут повествования. Ненавязчиво подводил к просьбе отдать деньги на какие-то сувениры из других штатов. Ты, конечно же, верила, что магнитики и плакаты стояли больше пяти долларов, поэтому без всяких сомнений отдавала ему все, что у тебя было.       Так хотелось купить любовь и внимание папы. Вместо этого ты «покупала» ему дозу.       — Привет, — голос хриплый, серьезный. За два с половиной года, что ты его не видела, он будто бы поправился, подкачался — от прошлой болезненной худобы осталась только память, когда ты висла на его тонких руках, незаметно рассматривая фиолетовые круги на изгибах локтей.       — Вы кто? — Мэтт равняется с тобой, обеспокоенно бросая взгляд на твои сжатые по бокам кулачки. — Ты его знаешь?       — Да, — бесшумно проглатываешь вязкую слюну. — Это мой папа.       — А, — все, что может ответить одноклассник. Мужчина напротив не обращает внимания на удивление подростка, и продолжает сверлить тебя взглядом карих глаз. Замечаешь, что в них нет того блеска, когда он был под кайфом. Хоть сейчас трезвый, и на том спасибо.       — Поговорим?       Молча киваешь, понимая, что не хочешь скандалить или провоцировать отца на агрессию на людях. Детский мозг, пропитанный страхом и наивной любовью одновременно, помнит, как папа часто повышал голос, забываясь, и тут же извинялся. Может, правда чувствовал вину. Может, боялся, что ты расскажешь бабушке.       Скомкано прощаешься с Мэттом и неровным шагом идешь к чужому пикапу.       В машине пахло хвойными деревьями — новый освежитель, висевший за зеркалом, болтался туда-сюда, пока Джейсон выезжал со школьной парковки. Сидишь сзади — слишком неловко сидеть на пассажирском, рядом с отцом. Разглядываешь его сзади — взгляд сконфуженный, но твердый, не бегает и смотрит строго за дорогой. Он серьезно трезвый?       — Ты торопишься домой?       — Я планировала заскочить к Дрейку в «Харрис Титэр». Нужна работа, — хочешь сказать, что нужны деньги, но отцу это говорить бесполезно. Ему самому всегда были нужны деньги, и ему было все равно, где их взять. Ты была самой легкой мишенью.       — Дрейк еще там работает? — сдержанно улыбается, припоминая старика. — Саванна не меняется.       — Неправда. Многое поменялось, — завуалированно обвиняешь его. Он понял, и поджал губы в напряжении. Кажется, привычки передаются по наследству, хах.       — Как учеба? Я заезжал в среднюю школу, но оказалось, ты там не учишься.       — Я перескочила через два класса.       — Так ты сейчас в десятом? — удивленно спрашивает, на секунду отрываясь от дороги и смотря на тебя через зеркало. В глазах удивление и… горечь? Неужели не ожидал, что дочь окажется смышленее своих родителей?       — Ты многое пропустил.       — У меня были… причины, — диалог сам подвел себя к логическому повороту на серьезную тему. Нервно вздыхаешь, собираешься с духом, и резко произносишь:       — У меня нет денег, пап.       В салоне повисает гробовая тишина. Вот так, ты дала ему отпор. Все-таки ты была права, когда сказала, что многое поменялось за это время. Центром этого круговорота перемен была ты — ты выросла, и вместе с этим исчезла твоя наивность.       Тебя больше не провести. И пускай отец будет кричать и срываться, тебе уже все равно — сердце, разбитое в детстве, крепко обмотано железными цепями. Ни у кого нет и шанса разбить его вновь. Даже у Джейсона.       — Я не собирался просить денег.       Изумленно моргаешь. Джейсон Колчек, твой папа, не просит у тебя денег? Он вообще в курсе, к кому и зачем приехал после двух лет отсутствия?       — Почему тогда приехал? — с вызовом теперь спрашиваешь, еле сдерживаешь себя от нервной усмешки. Мужчина шумно сглатывает, уловил настроение дочери. Отрывает одну руку от руля, поправляет кепку. Неужто стыдно? — Типа, просто повидаться? Че за бред?       — Я знаю, ситуация — полнейший пиздец, но я приехал не просто так. Я уже два года в завязке.       — Пиздишь.       — После теракта, — выдерживает паузу, чтобы ты успела понять, про что идет речь, — я записался в морскую пехоту…       Не веришь собственным ушам. Джейсон Колчек, твой папа, воевал за страну, имя которой мог забыть в пьяном угаре?       —… полгода служил в Ираке, там был… — запинается, смотрит вниз, что-то вспоминает, — полнейший пиздец. Будучи на другом континенте, я многое переосмыслил.       — Останови машину. Я не хочу это слушать, — не выносишь этот смятый рассказ. Нет сожаления к отцу, даже несмотря на то, каким голосом он вспоминает свою службу. Нет доверия.       — Пожалуйста, послушай меня, — умоляет. Интонация почти такая же, как когда он плакал, умолял простить за очередное исчезновение, за то, что срывался, за то, что обижал маму. Обещал, что такого больше не повторится. — Я очень люблю тебя. Мне стыдно за то, каким я был. И за то, что пропал на два года, тоже стыдно. Самое ужасное, что я даже понятия не имею, как доказать тебе это.       Ты сидела молча, слушала весь этот поток слов, пыталась определить, правду ли он говорит. На душе скреблись кошки — не так, там сейчас страшный монстр разорвет твою душу изнутри. Очень неприятно, но лицо у этого монстра было отцовское.       Джейсон говорил все, что ни попадя — и про твою мать, и про своих погибших товарищей, и про какого-то иракца. Мысли и слова в твоей голове смешались. Хотелось выйти из машины прямо на ходу, и оказаться у себя в комнате, спрятаться под кроватью, зажать уши, лишь бы не слышать голос. Голоса, крики, стуки за стенкой, мысли, страхи-страхи-страхи.       — Я хочу выйти нахуй отсюда! — кричишь не своим голосом, смотришь себе в ноги — тонкие худые пальцы сжимают подол юбки, грозясь разорвать тонкую ткань.       Джейсон затыкается. Смотрит на родную дочь, потом на дорогу, потом снова на дочь. Грубые, стертые на подушечках пальцев руки сжимают руль. Паркует пикап напротив улицы, забитой маленькими магазинчиками и кафешками.       Доверия нет. Желания возвращаться в прошлое тоже. Папа не спросил тебя, хочешь ли ты этого — сам с головой окунулся в это дерьмо, захватив и тебя с собой. Какими бы не были его мотивы, это все равно было жестоко для тебя.       — Пожалуйста, возьми это, — сует в руки несколько бумажек — визитку и записку с адресом и номером телефона. Теперь он работает механиком в автомастерской в пригороде. Судя по всему, где-то там и живет.       — Я не знаю, зачем мне это. И тебе это зачем…       — Если нужны будут деньги, или захочешь поговорить, звони, приезжай, — сухие ладони осторожно, слегка сжимают твои руки, когда он поворачивается корпусом к тебе. Заглядываешь в его глаза — вина лежит на поверхности, не спрятанная под слоем героинового блеска. Слишком мало, что поверить. Достаточно много, чтобы усомниться.       — Ты нужен был мне раньше, папа.       Мужчина смаргивает подступившие слезы в такт захлопнувшейся двери пикапа.